Глава 42

Я очень долго смотрел на пожелтевший листок у себя на колене.

«Теперь спроси Харриса про Анну.»

Это имя не отозвалось во мне никакой ментальной вспышкой. Никакого смазанного силуэта лица в полумраке. Никакого эха голоса. Никакого запаха. Пустота — абсолютная и ровная, как бетонные стены вокруг нас.

И всё же где-то глубоко под рёбрами я ощутил странную, тупую, давящую тяжесть. Иногда тело реагирует на правду гораздо быстрее растерянного сознания.

Я поднял взгляд на Харриса.

— Кто такая Анна, Томас?

Старик ответил не сразу. Ему требовалось время, чтобы собрать в кулак остатки расползающегося сознания.

— Я всё ждал... — медленно, с трудом произнёс он. — Все эти недели ждал, когда ты сам наконец произнесёшь это имя.

— И?

— Она любила тебя, Майкл. Очень.

Я нахмурился:

— Кто она?

— Часть твоей настоящей жизни. — Он поднял на меня воспалённые глаза. — Прекрати пытаться вспомнить. Этого воспоминания у тебя больше нет в активных секторах. Его стёрли одним из первых.

— Тогда расскажи сам.

Томас посмотрел на меня неожиданно строго:

— Нет.

— Почему?

— Потому что эту историю должна оживить не моя умирающая память. — Он осторожно коснулся пальцами корпуса диктофона на столе. — Всё, что тебе нужно, там. На Стороне Б. Но ты должен дойти до этого сам.

Мы покинули подземный офис почти через час.

На всём пути к выходу никто из нас не проронил ни слова.

Лондон встретил нас на поверхности неожиданным солнцем. После нескольких дней непрерывного серого дождя город словно решил притвориться, что никакой катастрофы не существует. На бульваре вдоль набережной мирно сидели прохожие. Какой-то бродяга в потёртом пальто кормил с руки голубей. У парапета уличный музыкант с закрытыми глазами играл на саксофоне старую тягучую мелодию.

От этого подчёркнуто обычного мира было почти физически больно.

Элен шла рядом со мной — медленно, словно экономя каждый шаг. И только сейчас, в лучах резкого дневного света, я по-настоящему заметил, насколько сильно она изменилась за эти недели. Строгий шерстяной пиджак висел на ней слишком свободно. Под глазами залегли глубокие синеватые тени. Она выглядела как человек, который спал по два часа в сутки очень долгое время — и давно перестал замечать это сам.

— Элен, ты в порядке?

Она повернулась и попыталась улыбнуться бледными губами:

— Да. Всё нормально.

Я остановился:

— Перестань мне врать. Пожалуйста.

Она тоже замерла. Несколько секунд мы просто молча стояли посреди человеческого потока и смотрели друг другу в глаза. Вся её привычная, выверенная броня пошла трещинами.

— Знаешь, что самое страшное в процессе системного исчезновения? — тихо спросила она.

Я покачал головой.

Она отвернулась к реке.

— Вовсе не то, что тебя перестают помнить живые люди. К информационному вакууму я за последнюю неделю уже более-менее привыкла. — Она говорила удивительно спокойно, без тени жалости к себе. Так бесстрастно зачитывают строчки из чужого архивного отчёта. — Сначала из баз данных исчезает диплом. Потом стирается адрес регистрации. Аннулируется страховка. Алгоритмы распознавания лиц перестают находить твой профиль на фотографиях. Это жутко. Но с этим технически можно продолжать жить.

Она сделала глубокий, судорожный вдох.

— А потом в один день ты просыпаешься и понимаешь, что в этом огромном городе больше не осталось ни одного человека, который мог бы просто подтвердить: ты вообще когда-то существовала на этой земле.

Я ничего не ответил. В моём лексиконе не нашлось ни одного слова, способного перевесить эту бездну.

Мы дошли до старой чугунной ограды. Элен неожиданно, словно у неё подкосились ноги, опустилась на деревянную скамейку под раскидистым деревом.

— Присядь со мной.

Я сел рядом. Несколько минут мы просто молчали, слушая далёкий плач саксофона. Потом Элен медленно достала из кармана смартфон. Несколько секунд просто держала его в руке, не разблокируя.

— Знаешь, после того вечера, когда вся переписка исчезла... — она кивнула на аппарат, не глядя на меня, — он сам меня нашёл. Через три дня. Написал с нового номера — увидел, что чат пропал, решил, что я его заблокировала. Испугался. — Она невесело усмехнулась. — Пришлось всё объяснять заново. Ну, почти всё.

Она разблокировала экран и развернула дисплей ко мне.

Открытый мессенджер. Имя в верхней строке: Mo. Последнее входящее — три дня назад.

«Ты опять куда-то пропала на неделю. Стал ловить себя на мысли, что я тебя просто выдумал.»

Я молча вернул ей телефон.

— Он ведь до сих пор не знает, что произошло на самом деле, — сказал я. — Что ты ему сказала про тот пропавший чат?

— Что телефон сломался. Что заменила симку. — Она пожала плечами. — Самая банальная ложь из всех возможных. И он, конечно, поверил. Потому что банальное объяснение — это именно то, во что хочется верить, когда альтернатива не укладывается в голове.

Она помолчала, разглаживая ладонью складки на брюках.

— Знаешь, что самое странное, Майкл? Он написал мне снова не потому что был особенно настойчив. Просто... не сдался. Я-то была готова, что на этом всё. Что человек, переписка с которым однажды просто исчезает, — это финал. А он взял и написал снова. С другого номера. Как будто это было самой естественной вещью на свете.

Она снова повернулась к реке, и солнце подчеркнуло глубокую морщинку у неё на переносице.

— Несколько раз до этого он предлагал встретиться в нейтральном городе. Присылал билеты. Я каждый раз находила причину для отказа. Работа. Проверка министерства. Командировка. Усталость. — Она тихо, беспомощно пожала плечами. — А потом в моей жизни началось всё это. Расследование. Ты. Протокол.

Она не стала договаривать.

— Зачем ты показываешь это мне именно сейчас?

Элен повернулась и посмотрела прямо в глаза — открыто, со всей пугающей ясностью:

— Потому что вчера вечером я поняла одну простую вещь. Если завтра Протокол окончательно сотрёт меня из реестров — на этот раз навсегда, без возможности написать заново с нового номера, — он не будет знать, почему я перестала отвечать. Для него я просто исчезну. Как тысячи случайных людей ежедневно исчезают из чужих переписок. Он подумает, что я потеряла к нему интерес. И по-своему он будет прав.

Я почувствовал, как внутри меня что-то болезненно дрогнуло.

Все эти недели я видел в идущей рядом женщине функцию. Архивного аудитора. Профессионального следователя. И только сейчас, на этой скамейке, до меня дошло: всё это время рядом со мной сидел живой, хрупкий человек, у которого тоже была своя жизнь. Очень обычная. Очень человеческая. И эта жизнь прямо сейчас, на моих глазах, так же безжалостно стиралась бездушными строчками кода.

— Напиши ему, Элен. Прямо сейчас. Напиши правду. Или хотя бы попрощайся.

Она покачала головой:

— Нет.

— Почему?

— Потому что я меньше всего на свете хочу, чтобы последним воспоминанием обо мне в его жизни осталось нелепое цифровое прощание. — Она прикрыла глаза на секунду. — Пусть лучше думает, что я снова просто пропала. Что опять сменила номер, или испугалась, или передумала. Такую банальную человеческую обиду гораздо легче пережить и забыть, чем мистическое исчезновение без следа.

Я осторожно, бережно накрыл её холодную ладонь своей рукой.

Элен не отстранилась.

Мы сидели так молча минут пять. Без обсуждения расследования. Без упоминания Протокола. Просто два смертельно уставших человека, которые вдруг с предельной ясностью осознали: конец света почти никогда не начинается с ядерного взрыва на горизонте. Иногда он начинается с тихого, непрочитанного сообщения в пустом мессенджере.

Когда мы уже собирались подниматься, смартфон в сумке Элен резко завибрировал.

Она машинально достала аппарат. Скользнула взглядом по экрану.

И застыла.

Я отчётливо увидел, как с её лица уходит вся кровь — быстро, по капле, оставляя только мертвенную бледность.

— Элен? — я подался вперёд. — Что там?

Она ничего не ответила. Только медленно, словно чужая марионетка, протянула мне телефон на раскрытой ладони.

Это был не Мо. Официальное системное уведомление от государственного архивного портала занятости. На сером фоне дисплея горела одна строка:

«Системная ошибка. Запись о вашем текущем и прошлых периодах трудоустройства в реестрах министерства не найдена.»

Элен медленно опустила руку с аппаратом на колени.

И впервые за всё время нашего знакомства я увидел в её широко раскрытых глазах настоящий, первобытный ужас. Не за исход расследования. Не за мою потерянную память.

За саму себя.

Потому что сегодня утром Протокол перестал стирать её далёкое прошлое.

Он начал выжигать её настоящее.