Глава 43

Мы вернулись в подземный офис уже после полудня.

Элен всю дорогу молчала. После уведомления на набережной она двигалась медленнее и спокойнее, чем прежде — с той пугающей заторможенностью, которая иногда приходит к людям сразу после смертельного диагноза. Когда первая паника уже перегорела, а способность разума принять происходящее ещё не включилась.

Харрис сидел на том же месте, в том же углу, в той же сгорбленной позе. Казалось, за всё время нашего отсутствия он не сдвинулся ни на сантиметр.

Когда наши шаги разнеслись по бетону, он медленно поднял голову. Его выцветшие глаза сфокусировались не на мне — на лице Элен.

— Она началась? — тихо спросил он. — Фаза зачистки?

Элен покорно кивнула.

— Да.

Он медленно закрыл глаза и судорожно выдохнул. Не удивился. Не стал задавать технических вопросов. Только произнёс в пустоту комнаты — очень тихо, надтреснуто:

— Прости меня, девочка. Прости.

Она ничего не ответила. Потому что понимала: этот изломанный старик сейчас просит прощения не за свои личные ошибки. Он просит прощения за весь этот мир, который они когда-то так неосмотрительно помогли сконструировать.

Я сел напротив Харриса.

На пыльном столе между нами по-прежнему лежал чёрный диктофон с замершей кассетой. Но теперь он больше не казался мне главным предметом в этой комнате. Самым главным и пугающим был человек напротив.

Я долго всматривался в его изрезанное морщинами лицо.

— Томас. Почему ты всё это время не подошёл ко мне на улице? Просто не заговорил прямо, вместо всего этого?

Харрис опустил взгляд на свои старые, исхудавшие руки. Долго рассматривал узловатые пальцы, словно пытался вспомнить, кому именно они принадлежат.

— Я подходил, Майкл, — глухо произнёс он. — Я честно пытался.

— Когда? Где?

— Несколько раз.

Он говорил невыносимо медленно. Каждое слово приходилось вытаскивать с трудом — из какой-то очень глубокой, вязкой темноты.

— Первый раз — прошлой осенью. Набережная Темзы. Ты сидел один на скамейке, читал газету, пил кофе из пластикового стаканчика. Я издалека узнал тебя. Сердце чуть из груди не выскочило. Я пошёл наперерез — решительно, быстро. Оставалось буквально три шага. — Он помолчал. — А потом я вдруг резко остановился. Потому что напрочь забыл, зачем иду. И кто ты такой.

Я не произнёс ни слова. Это обыденное признание почему-то казалось страшнее любых откровений о Протоколе.

— Второй раз — в вагоне метро. Месяца четыре назад. Ты стоял у дверей, разговаривал по телефону. Я поднял руку, чтобы коснуться твоего плеча. — Старик воспроизвёл в воздухе это короткое, незавершённое движение. — Но в ту же секунду мой мозг отказался помнить твоё имя. Я испугался этой пустоты. И вышел на следующей станции.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня рушится весь прежний карточный домик.

Все эти недели я был уверен, что передо мной великий конспиратор, расчётливо ведущий меня к истине. Но реальность оказалась циничнее. На стуле передо мной сидел глубоко больной человек, который каждый день заново, по кусочкам терял контроль над собственной памятью. И продолжал приходить. И продолжал пытаться. Снова и снова.

— А как же записки в тайниках? — спросил я тихо.

— Их писать было гораздо легче. — Он чуть заметно кивнул. — Процесс фиксации на бумаге удерживает остатки структуры. Пока карандаш скользит по листу — я ещё помню, кому именно это пишу. А стоит отложить — всё расползается.

Долгая пауза.

Потом я достал из кармана сложенную бумажку и положил её на стол между нами.

«Теперь спроси Харриса про Анну.»

Харрис долго, не отрываясь, смотрел на белый клочок. Потом поднял на меня мутный, бесконечно печальный взгляд и спросил неожиданно:

— Скажи мне честно, Майкл. Ты любил её?

Я растерялся:

— Я... я не знаю. Не помню.

— Вот именно. — Он горько, сочувственно улыбнулся. — Код стёр чувство, оставив только сухой факт.

Он осторожно взял записку двумя пальцами. Слегка повертел её на свету — словно видел этот текст впервые в жизни.

— Она появилась в твоей жизни уже после того, как ты осознал первую фазу катастрофы. После того, как понял, что своей памяти больше нельзя доверять. — Он положил записку обратно на стол. — Анна никогда не имела никакого отношения к нашей работе. Вы познакомились совершенно случайно, под проливным дождём у книжного магазина. И тогда, впервые за много лет, ты вспомнил, что ты человек, а не вычислительная функция.

Я слушал молча, не смея перебить.

— Под её влиянием ты стал меняться. Начал уходить отсюда домой ровно в шесть, как нормальный человек. Стал отключать телефон по выходным, чего раньше за тобой не водилось. Ты даже... — Харрис тихо, тепло усмехнулся воспоминанию, — ты даже попытался научиться готовить для неё ужины. Получалось отвратительно. Всё постоянно пригорало. Но ты очень старался.

Я неожиданно для самого себя улыбнулся — непроизвольно, на чистом рефлексе. Будто где-то в самых потаённых, заблокированных уголках подсознания эта нелепая домашняя картина на мгновение показалась смутно знакомой.

— А потом Протокол вышел на финишную прямую, — лицо Харриса потемнело. — Работа снова стала сжирать всё твоё время. Анна сначала терпеливо ждала тебя по ночам. Потом начала спрашивать, что происходит. Потом просто перестала спрашивать.

— Мы расстались из-за этого? — быстро спросил я.

Харрис покачал головой:

— Нет.

— Она подпала под зачистку системы?

— Нет.

Я выпрямился:

— Тогда что с ней произошло, Томас?

Он молчал так долго, что я уже испугался очередного приступа амнезии. Но затем очень тихо произнёс:

— Ты сам её стёр, Майкл.

В подземной комнате стало абсолютно тихо. Только едва уловимо гудел старый электрощиток в углу.

— Как я мог её стереть? — наконец спросил я.

— Не специально. Не прямым нажатием клавиши. — Харрис устало вздохнул. — Ты стёр её из своей жизни просто потому, что принял решение полностью стереть самого себя. Ты убрал ключевой узел из сети — и вся конструкция рухнула.

Я почувствовал, как сердце пропустило тяжёлый, болезненный удар.

— Она пришла сюда примерно через неделю после твоей «госпитализации», — продолжал Томас, глядя в стену. — Стояла у дверей и плакала. Спрашивала: «Томас, умоляю, скажи, где сейчас Майкл. Что с ним сделали?» И я ответил, что не знаю. Это была чистая правда. Потому что того человека, которого она любила, на этой планете больше физически не существовало. Вместо него по улицам уже ходил незнакомец с твоим лицом.

Харрис на мгновение закрыл лицо ладонями.

— Она приходила ещё несколько раз. Пыталась найти тебя по больницам, дежурила у твоего нового дома. Но ты смотрел на неё на улице как на абсолютно чужую женщину. Вежливо извинялся и проходил мимо. В итоге она просто сдалась.

— Где она сейчас, Томас?

Старик медленно, беспомощно покачал головой:

— Я не знаю, Майкл. Теперь уже не знаю.

Я сидел и смотрел на него.

И в эту минуту до меня дошла сокрушительная истина. Все эти недели я считал главной трагедией собственную амнезию. Но моя память принадлежала только мне — это была эгоистичная потеря. А вот Анна в один день лишилась живого человека. Человека, который продолжал ходить по улицам Лондона, дышать, разговаривать, покупать газеты — но которого для неё больше не было в живых. Это была казнь при жизни. Для неё, а не для меня.

Харрис вдруг суетливо полез во внутренний карман пальто. Долго искал что-то дрожащими пальцами. Наконец извлёк старый кожаный бумажник, щёлкнул кнопкой. Из потайного отделения на стол выпала сложенная вчетверо, пожелтевшая по краям фотография.

Он расправил её очень осторожно, словно боялся повредить, и пододвинул ко мне.

— Она оставила это в свой последний визит. Специально для того дня, когда ты наконец вернёшься в эту комнату.

Я взял снимок дрожащей рукой.

На фотографии были двое. Я — на пять лет моложе, с живым незамученным лицом. И молодая красивая женщина с растрёпанными ветром тёмными волосами. Мы сидели в обнимку на каменных ступенях маленького уличного кафе. Она заливисто смеялась, глядя прямо в объектив. А я на снимке смотрел не в камеру.

Я смотрел только на неё.

С такой безграничной, обожающей нежностью, которую я сейчас даже не мог себе вообразить.

Я перевернул снимок. На обороте был чужой аккуратный округлый почерк — одна строчка:

«Я очень надеюсь, Майкл, что однажды ты всё-таки снова станешь собой. Даже если к тому дню ты уже никогда не сможешь вспомнить меня.»

Я закрыл глаза.

И впервые за всё это долгое изматывающее расследование я почувствовал внутри не страх, не ярость следователя и не маниакальное желание докопаться до истины.

Я почувствовал чистое, огромное, невыносимое человеческое горе.

Я сидел в этом мёртвом подземном бункере и впервые в жизни оплакивал того незнакомого мне человека, которым я когда-то был. И которого теперь, как бы ни старался, уже никогда не смогу вернуть.