Глава 41

Я долго смотрел на красную наклейку внутри крышки.

«Сторона Б важнее.»

Она была приклеена в спешке, неровно — один угол задрался, подсох, едва держался. Самая обыкновенная канцелярская наклейка из тех маркировочных наборов, что тысячами продаются в любом офисном магазине. Но именно эти три слова, написанные моей собственной рукой, сейчас весили больше, чем все добытые мной за последние недели архивные папки.

Я поднял взгляд на Харриса.

— Ты слушал вторую сторону, Томас?

Он медленно, вымученно покачал головой.

— Нет.

— Почему? Если ты держал эту кассету все эти годы...

Он едва заметно, очень горько улыбнулся — этой улыбкой на изможденном лице он на секунду снова стал похож на кого-то другого, кем был когда-то давно:

— Потому что на Стороне А был отчёт для системы. Инструкция для выживших. А эта сторона предназначалась исключительно тебе. У меня не было морального права влезать в твой самый главный разговор.

Я осторожно нажал «EJECT». Крышка кассетного отсека откинулась с сухим щелчком.

Старая кассета формата С-60 показалась мне неожиданно тяжёлой. Две прозрачные катушки. Плотный рулон коричневой магнитной ленты, хранящей в своих микроскопических оксидных частицах чужие мысли. Ирония судьбы заключалась в том, что в эпоху тотального цифрового контроля, когда серверы министерств могли за секунду стереть из баз данных любого человека, самым надёжным и неуязвимым способом сохранить живой голос оказалась эта доисторическая плёнка. Магнит выдержал там, где цифра капитулировала.

Я перевернул кассету. Закрыл крышку. Нажал «PLAY».

Снова механический лязг пружин. Три-четыре секунды мягкого шипения пустой дорожки.

А затем мой голос прозвучал снова.

Но на этот раз он был другим. До неузнаваемости. В нём не было деловитости, командного тона, той звенящей собранности, что сквозила на Стороне А. Он звучал хрипло. Смертельно устало. И пугающе — до боли — человечно.

— Если ты всё-таки добрался до этой записи... — голос на секунду прервался. — Значит, Томас Харрис оказался гораздо упрямее и вернее меня.

Я невольно повернулся к старику. Тот ещё ниже опустил голову, уткнувшись подбородком в воротник пальто. Было ощущение, что он наперёд знает каждую интонацию этой исповеди. Знает — и именно поэтому не слушал её никогда.

— Прежде всего, Майкл... спасибо тебе. — Голос из динамика замолчал на секунду, будто проверяя, насколько странно это звучит. — Да. Именно так. Банальное человеческое спасибо. За то, что ты дошёл до этой точки. До этой комнаты. Хотя, если честно, до самого последнего момента я отчаянно надеялся, что тебе не придётся этого делать. Что система поглотит тебя без остатка и ты проживёшь эти пять лет обычным, глупым, счастливым обывателем.

На записи послышался тихий шуршащий звук — будто человек медленно провёл ладонью по лицу, пытаясь согнать нахлынувшую дремоту. Потом короткий смешок. Совершенно безрадостный.

— Забавно. Я сейчас разговариваю с человеком, который носит моё имя, пользуется моими отпечатками пальцев и смотрит в зеркало моими глазами. Но при этом ты уже абсолютно не являешься мной. Ты чист.

Я почувствовал тупую боль где-то в груди. Не от слов — от интонации. Так говорят люди, которые мысленно уже полностью простились с собой. Которые подписали себе приговор и приняли его.

— Пока ты собирал по кускам это расследование, ты наверняка успел меня возненавидеть, — продолжал голос. — Считаешь меня трусом, который сбежал от ответственности. Или амбициозным идиотом. Можешь считать государственным преступником — я не стану спорить. Ты имеешь на это право. Но есть одна вещь, которую ты пока не понимаешь из-за своей амнезии.

Пауза. Лента едва слышно шуршала.

— Я запустил Протокол и стёр собственную память вовсе не потому, что испугался ответственности. Я сделал это ровно потому, что слишком хорошо, до мельчайших математических погрешностей понимал все долгосрочные последствия.

Я машинально затаил дыхание. Элен рядом вцепилась пальцами в край стола.

— Когда человек создаёт технологию, способную без следа уничтожить личность, — чеканил голос, возвращаясь к привычной инженерной сухости, — он всегда совершает одну и ту же ошибку. Он думает, что самая страшная опасность — это если его оружие попадёт в чужие руки. В руки политиков, спецслужб или безумцев. Но это иллюзия. Самая подлинная опасность в том, что однажды этот инструмент снова понадобится тебе самому. Твоим собственным рукам.

В комнате никто не пошевелился. Даже хриплое дыхание Харриса в углу на мгновение прекратилось.

— Мне казалось, что я сильнее собственного тщеславия. Я свято верил: если ситуация выйдет из-под контроля — я найду в себе силы удалить код, забыть алгоритм, просто отказаться. Но я жестоко ошибался. Человеческий разум всегда, в любой ситуации найдёт кристально чистую и благородную причину сделать то, что делать категорически нельзя. Ради государственной безопасности. Ради защиты близких. Ради высшей справедливости. Ради любви, в конце концов. Причина найдётся всегда.

На записи послышался долгий, тяжёлый выдох.

— И именно поэтому в один из вечеров здесь, в этом подвале, я осознал одну простую убийственную вещь. Мне нельзя доверять. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Даже если я — это я. Особенно если я — это я.

Что-то болезненно, с хрустом надломилось внутри меня — в самых глубоких пластах сознания. Все эти мучительные недели я расшибал лоб в кровь, пытаясь вернуть прежнего, гениального Майкла Лоусона. А этот самый прежний Майкл прямо сейчас, с магнитофонной ленты, тихим ровным голосом объяснял мне, почему этого делать категорически нельзя.

— Ты ищешь конкретных виноватых, — продолжал голос, и в нём появились жёсткие сухие нотки. — Не ищи. Люди вокруг нас сделали ровно то, что человечество всегда делает с хорошими эффективными инструментами. Они нашли им новое применение. Колесо придумали для повозки с зерном — оно стало основой для танка. Ядерную физику развивали ради дешёвой энергии — она стала бомбой. Мой алгоритм оптимизации данных стал...

Он внезапно замолчал. Надолго — секунд на тридцать. В какой-то момент мне показалось, что лента оборвалась. Но когда голос прозвучал снова, он опустился до едва различимого шёпота:

— ...стал причиной, по которой я больше не имею морального права помнить своё имя.

Я медленно, словно в тумане, опустился на ближайший стул. Ноги подкосились.

— Майкл. — Голос снова стал чуть громче. — Сейчас ты хочешь знать только одно: можно ли ещё всё исправить? Мой ответ — можно. Выход есть всегда. Но прежде чем ты начнёшь действовать, прими одну неприятную отрезвляющую вещь. Ты до сих пор уверен, что расследуешь события прошлого. Ошибаешься. Прошлое для нас с тобой безвозвратно закончилось пять лет назад. Твоё настоящее расследование начинается только сегодня. Прямо сейчас.

На записи механически, сухо щёлкнули наручные часы. Будто человек посмотрел на циферблат перед тем, как нажать на стоп.

И прозвучала финальная фраза:

— Если эта запись физически существует в твоих руках, и ты сидишь в этой переговорной... значит, Протокол до сих пор работает. Его никто не выключил.

Я резко вскинул голову и посмотрел на Харриса.

Старик очень медленно, свинцово кивнул. Не потому, что помнил эту фразу из прошлого. А потому что сам прожил все эти пять лет, ежедневно убеждаясь в её абсолютной истинности.

— Никогда не бойся потерять память, — голос на записи произнёс это тихо, почти себе. — Это не страшно — это всего лишь пустота. Бойся того дня, когда захочешь вернуть её себе любой ценой. Потому что именно в этот день... ты снова неизбежно станешь мной.

Громкий металлический щелчок автостопа. Лента ещё несколько секунд шуршала вхолостую. Потом катушки намертво замерли.

Я сидел неподвижно, не убирая ладонь с аппарата.

Теперь мне до конца стало понятно, почему Харрис наотрез отказался слушать вторую сторону. Она не давала ответов. Она не объясняла технологию. Она обвиняла. Но обвиняла не внешних врагов и не чиновников. Она обвиняла того, кто надиктовал эти слова в пустой комнате пять лет назад.

Прошлый Майкл Лоусон не пытался оправдаться. Он пытался остановить самого себя.

Я медленно извлёк кассету из гнезда.

И только тогда, когда пластиковый корпус покинул отсек, заметил на самом дне кассетной ниши кое-что ещё. Там, аккуратно сложенный вчетверо, лежал маленький пожелтевший листок плотной бумаги. Не больше магазинного чека.

Я поддел его ногтем, вытащил и развернул на колене.

Одна короткая строчка. Моим почерком.

«Теперь спроси Харриса про Анну.»

Я долго смотрел на эти слова. Потом очень медленно поднял взгляд на Харриса.

Старик сидел у стеллажа и смотрел на меня. По его лицу я увидел, что он уже понял, что написано на листке. И что он ждал этого вопроса. Ждал пять лет — с тем терпением, с каким ждут вещи, которые невозможно торопить.

— Томас, — сказал я тихо.

— Да.

— Расскажи мне про Анну.

Харрис закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на меня долго — как смотрят на человека, которому сейчас придётся сказать что-то такое, после чего ничего уже не будет прежним.

— Садись, Майкл, — произнёс он наконец. — Это не короткий разговор.