Глава 20

Я смотрел на эти два слова до тех пор, пока буквы не потеряли смысл, превратившись в абстрактное переплетение чернильных линий.

Если бы эту фразу оставил кто-то другой — я бы не колебался ни секунды. Любое чужое предупреждение в детективной игре — это лишь маркер страха, чужая версия правды. Но эти буквы вывела моя собственная рука. Я слишком хорошо знал анатомию своего почерка, чтобы искать спасение в самообмане. Тяжёлый, вдавливающий бумагу нажим. Почти вертикальные стойки буквы «Н». Непропорционально длинная верхняя перекладина у «П». Так я писал только в двух случаях: когда безумно спешил и когда был абсолютно, железобетонно уверен в том, что делаю.

Пять лет назад я оставил прямое, недвусмысленное послание самому себе.

И теперь впервые за всё время расследования мне предстояло решить не техническую, а глубоко интуитивную задачу: стоит ли верить человеку, которым я когда-то был? Имеет ли право тот, прошлый Майкл Лоусон, диктовать условия мне нынешнему?

Мы с Элен почти не разговаривали. Она молча сварила кофе, поставила передо мной тяжёлую фаянсовую кружку и села напротив, поджав под себя ноги. Жёлтый пластик одноразового Kodak лежал ровно посередине стола. Ни один из нас к нему не прикасался. Камера больше не выглядела уликой или ключом к разгадке. Скорее — неразорвавшимся снарядом, который сдетонирует от малейшего неосторожного движения.

— Ты ведь всё равно хочешь её проявить, верно? — тихо спросила Элен, всматриваясь в моё лицо поверх ободка своей чашки.

Я долго молчал, слушая, как за окном лениво заводится мотор чьего-то автомобиля. А затем, неожиданно для самого себя, произнёс:

— Нет.

— Нет?

— Пока нет.

— Почему, Майкл? Там, внутри, ответы на все вопросы.

Я осторожно, стараясь не размазать старые чернила, перевернул фотографию лицевой стороной вверх. На нас снова посмотрели двое: улыбающийся, благополучный Майкл и незнакомый мужчина в красном круге.

— Потому что человек на этой фотографии знает о происходящем на порядок больше, чем я сегодняшний. Представь, Элен, что пять лет назад мне пришлось выбирать между двумя полярными вариантами. Проявить эту плёнку и запустить лавину. Или навсегда запереть её в темноте. Если я тогда, будучи в здравом уме, выбрал второй вариант — значит, у меня была причина. Достаточно веская и пугающая, чтобы написать самому себе приказ. Не просьбу, не совет. Именно приказ. И я не хочу нарушать его, пока не пойму, против кого я тогда играл.

Элен долго смотрела на меня. Потом медленно кивнула.

После завтрака я впервые за многие дни поехал не искать зацепки. Я поехал покупать канцтовары.

Обычный магазинчик в жилом квартале возле Паддингтона. Тесные ряды полок с ученическими тетрадями, почтовыми конвертами, дешёвыми маркерами. Пожилая продавщица за прилавком лениво переклеивала ценники пистолетом, который раздражающе и монотонно щёлкал на весь зал.

Я выбрал толстую тетрадь в жёстком чёрном переплёте. Самую простую, без логотипов, линовок или клеток — просто чистые, плотные белые листы. К ней взял обычную чёрную шариковую ручку.

— Подарок кому-то? — дружелюбно улыбнулась женщина на кассе, упаковывая покупку в шуршащий пакет.

— Нет, — покачал я головой. — Для себя.

— Надо же, какая большая. Хотите начать писать мемуары?

Я хмуро улыбнулся в ответ:

— Хочу успеть записать то, что я ещё помню.

Женщина протянула мне сдачу и понимающе вздохнула:

— Хорошая привычка, молодой человек. Сейчас все эти телефоны, облака… люди всё доверяют экранам. А бумага — она надёжнее. Она помнит долго.

Эта случайная, банальная фраза задела меня гораздо сильнее, чем она могла себе представить. Бумага надёжнее. Бумага не обновляет цифровые сертификаты. Бумага не меняет имена в базах данных по щелчку чьих-то пальцев.

Вернувшись в квартиру, я сел за стол, открыл первую страницу и вывел на ней всего одну строчку: «То, что я помню сегодня».

А затем остановился.

Оказалось, что это ментальное расследование — внутри собственной головы — было самым сложным из всего, с чем я сталкивался. Я детально, в красках помнил своё детство. Помнил первую серьёзную работу, стажировку, переезд в Лондон. Но стоило мне попытаться сознательно приблизиться к событиям пятилетней давности, как логика начинала буксовать.

Там не было глухой чёрной дыры. Не было ощущения вырезанного фрагмента или фантомной боли. Там был туман. Густой, матовый, абсолютно однородный туман. Память существовала — я чувствовал её физическое присутствие, — но кто-то очень аккуратно, ювелирно накрыл этот конкретный пласт моей жизни матовым стеклом.

Я разозлился и начал писать всё подряд, без разбора и хронологии. Названия лондонских улиц, имена старых контрагентов, пароли от баз данных, которые я сменил года три назад, случайные запахи, любимые сорта кофе, музыку, старые телефонные номера. Всё, что всплывало со дна сознания.

Через полтора часа я исписал почти двадцать страниц. Я перечитал их от начала до конца. И у меня перехватило дыхание.

В этом огромном, хаотичном потоке моих личных воспоминаний не было ни одного упоминания незнакомца с фотографии. Ни единого намёка на фирму «Harris & Croft». Мой мозг тщательно зафиксировал тысячи бытовых мелочей, но полностью, стерильно обошёл стороной человека, с которым я стоял в обнимку на снимке. Это само по себе уже становилось неопровержимой уликой. Моя память была деформирована целенаправленно.

Около полудня телефон на столе коротко завибрировал. На экране высветилось текстовое сообщение от Элен:

«Я проверила твой почерк».

Я мгновенно набрал её номер.

— Помнишь те министерские расчётные ведомости «Harris & Croft»? — её голос звучал натянуто, как струна. — Четыре месяца, пустые графы вместо имени.

— Конечно.

— Я вернулась туда и ещё раз детально сравнила все листы через увеличитель. На самом последнем листе, за декабрь… в той самой строчке без имени цифровой дубликат подписи туда не наложили. Но прямо рядом с пустой графой, на сером поле бумаги, кто-то сделал короткую, едва заметную пометку шариковой ручкой.

Я замер, чувствуя, как сердце делает тяжёлый, болезненный удар.

— Что за пометка?

На другом конце провода повисла долгая пауза.

— Она написана твоим почерком, Майкл. Твой нажим. Твоя буква «Н».

Я медленно опустился обратно на стул, глядя на открытую чёрную тетрадь перед собой.

— Что там написано?

Элен ответила почти шёпотом, и в её голосе я впервые услышал не паранойю, а глубокую, искреннюю жалость ко мне:

— Там написано: «Уже поздно».

Я положил трубку, даже не попрощавшись. Телефон выпал из пальцев на стол.

Я смотрел на фотографию пятилетней давности. Затем — на лежащую рядом пластиковую камеру. Затем — на свежие чернила в своей открытой тетради. И впервые за всё это безумное расследование мне в голову пришла мысль, которая раньше даже близко не возникала.

А что, если всё эти пять лет кто-то не пытался стереть меня насильно — снаружи, чужими руками? Что, если я сам, своими руками, добровольно сделал так, чтобы не вспомнить это прошлое?