Глава 19

Фотография на моём столе не была уликой в привычном смысле слова. Улика указывает на виновного, связывает факты, выстраивает логику. Этот кусок глянцевой бумаги делал нечто противоположное — он взламывал меня изнутри.

Почти всю ночь я просидел под лампой, рассматривая снимок. Но я смотрел не на незнакомого мужчину в красном круге, а на себя.

Человек на фото казался мне чужаком, двойником, укравшим моё имя. Я вгрызался взглядом в бытовые детали, пытаясь зацепиться хоть за что-то осязаемое. Вот старые часы с поцарапанным стеклом — они и сейчас тикают на моём запястье. Вот куртка, на левом рукаве которой ещё видна крошечная дырка от уголька сигареты, прожжённая в каком-то пабе, которого я тоже не помню. Старые кроссовки с грязной белой подошвой. Положение тела — чуть развернутое, расслабленное. И улыбка.

Я вглядывался в эту улыбку до тех пор, пока у меня не заслезились глаза. Это не была дежурная гримаса для случайного кадра. Мой взгляд на фото не был направлен в пустоту. Он был живым, тёплым. Я смотрел на человека, который держал камеру. Я улыбался ему.

07:15

Я набрал Элен, как только серое лондонское утро начало просачиваться сквозь жалюзи. Она ответила на первом же гудке, словно и не ложилась.

— Элен, я знаю, чего нет на этой фотографии.

— Чего? — её голос в трубке прозвучал хрипло, спрессованно от усталости.

— Фотографа.

Через сорок минут она уже была у меня. Мы разложили снимок на кухонном столе, прямо под блёклым утренним светом, падающим из окна. Мы перестали анализировать лица. Мы начали анализировать геометрию кадра. Направление теней. Угол падения солнечных лучей. Отражения в оконных стёклах здания «Harris & Croft» за нашими спинами.

И именно там, в отражении тяжёлой стеклянной входной двери, обнаружилась странность.

Солнце стояло высоко, за спиной снимающего, и стеклянная поверхность двери работала как неидеальное, тёмное зеркало. В этом отражении отчётливо угадывался силуэт человека с фотоаппаратом у лица. Была видна согнутая в локте рука, плотное плечо, контур куртки. Там, где должна была быть голова, стекло оставалось размытым — слишком много контрового света.

— Брак проявки? — спросил я, чувствуя, как внутри начинает глухо нарастать знакомая тошнота.

Элен медленно покачала головой.

— Нет. Посмотри внимательнее на то, как он держит руки.

Я достал из ящика старую увеличительную лупу. Никакого цифрового зума — просто кусок выпуклого стекла, приближающий зерно фотобумаги.

Я навёл лупу на тёмное отражение рук фотографа. Зернистость расплылась, но контур предмета в его пальцах стал очевиден. Человек держал перед лицом не тяжёлую зеркалку, не компактный цифровой аппарат. Это была характерная, угловатая коробочка из дешёвой пластмассы. Специфический выступ вспышки. Жёлто-зелёный ободок на пластиковом корпусе.

Одноразовый Kodak. Тот самый.

Элен молча залезла в свою сумку, достала ту самую одноразовую камеру, которую мы нашли в тайнике, и аккуратно положила её на стол, прямо рядом с глянцевым снимком.

На нижнем торце пластмассового корпуса, прямо возле крышки батарейного отсека, темнела глубокая, неровная царапина — след от того, как её когда-то с силой вскрывали ножом или отвёрткой. Своеобразный рваный росчерк, который невозможно спутать ни с заводским дефектом, ни со случайным истиранием.

Я снова взял лупу и направил её на отражение в стеклянной двери на фотографии. В том месте, где пальцы фотографа сжимали нижнюю часть пластикового корпуса, на тёмном стекле двери отчётливо читался точно такой же крошечный, рваный белый штрих.

Царапина совпадала до миллиметра.

Мы оба замолчали.

— Харрис, — тихо сказал я. Не вопрос — констатация. — Это он держит камеру. Он сделал этот снимок.

Элен подняла на меня глаза. Она уже поняла.

— Он взял у тебя камеру. В тот самый день. Последняя фотография перед тем, как всё закончилось. Ты дал ему камеру, встал рядом с ним, — она сделала паузу. — И улыбнулся.

Воздух в кухне стал плотным, как цемент. Я смотрел на своё собственное улыбающееся лицо на снимке и понимал одну простую, уничтожающую вещь. Я абсолютно, до полной, звенящей пустоты в голове не помнил этого человека рядом. Не помнил его руку на своём плече. Не помнил, как он поднял камеру и посмотрел в видоискатель.

Я не помнил этот день вообще.

И тут во мне впервые за все эти недели проснулась ярость. Настоящая, горячая, человеческая злость. Не на стёртые базы данных. На самого себя.

— Почему я ничего не помню?! — рявкнул я, и мой собственный голос показался мне чужим в тихой кухне. — Какого чёрта я стоял там, улыбался, жал ему руку, если всё это стёрто?! Кто дал им право вырезать куски из моей головы?!

Я с силой ударил кулаком по столу. Чашки звякнули, а лёгкая глянцевая фотография от вибрации подскочила, взлетела в воздух и, перевернувшись, упала обратно на пластик стола.

Лицом вниз.

Я замер, тяжело дыша и глядя на сероватую оборотную сторону фотобумаги.

Там не было заводских штампов Kodak. Не было даты. В самом центре листа, чуть наискось, темнели два слова. Они были написаны шариковой ручкой — размашисто, с характерным сильным нажимом и специфическим, угловатым наклоном букв.

Это был мой собственный почерк.

НЕ ПРОЯВЛЯЙ.