Глава 21

Весь остаток дня я не мог избавиться от одной-единственной, въедливой мысли.

Мы с Элен всё это время бежали по следу чужих фантомов. Сначала искали незнакомца в красном круге. Потом — человека в тёмном поношенном пальто, кашляющего в платок. Потом — призрачного фотографа, чьё отражение растаяло в стеклянной двери. Потом — автора печатных записок с дефектом тонера. Но ни разу за всё это сумасшедшее расследование я не задал себе самый очевидный вопрос.

Если пять лет назад я понимал механику происходящего настолько хорошо, что оставлял самому себе инструкции на полях министерских ведомостей и на обороте фотографий — то где остальные инструкции? Не мог же я доверить свою жизнь всего двум случайным фразам. Должно было быть что-то ещё.

Я подошёл к стеллажу в прихожей и снял с верхней полки тяжёлую, покрытую серой пылью архивную коробку из плотного картона. Она переезжала со мной из квартиры в квартиру годами. Я почти никогда её не открывал. Она просто стояла в углу как балласт, как немой свидетель того, что у меня когда-то было прошлое и что я не хотел с ним расставаться настолько радикально, чтобы выбросить его целиком.

Внутри лежала самая обычная жизнь, зафиксированная на бумаге. Старые договоры аренды жилья, гарантийные талоны на давно выброшенную бытовую технику, пожелтевшие квитанции за коммунальные услуги. Несколько пустых блокнотов с нераспечатанными целлофановыми обложками. Плотная пачка визиток людей, чьи имена мне ни о чём не говорили. Посадочные талоны на самолёты, страховые полисы, налоговые уведомления десятилетней давности.

Через час вся гостиная была завалена бумагами. Элен помогала молча. Я даже не помнил, когда она пришла и как я открыл ей дверь.

Она опустилась на пол прямо посреди этого бумажного хаоса и методично сортировала документы по годам, выстраивая ровные стопки.

— Это оставить?

— Да.

— Это выбросить?

— Нет.

В этот день почти всё оставалось на месте. Впервые в моей жизни бытовой мусор перестал быть мусором.

Ближе к вечеру, когда тени от окон вытянулись во всю комнату, Элен подняла со дна коробки старый ежедневник. Совсем тонкий, в дешёвой чёрной обложке из искусственной кожи, с потрёпанными уголками.

— Майкл, — позвала она тихо.

— Что?

— Ты ведь никогда в жизни не пользовался бумажными ежедневниками? Ты всегда говорил, что органайзер в телефоне — единственная жизнеспособная система.

Я машинально, даже не задумываясь, ответил:

— Ну да. Никогда не пользовался.

И сразу же осёкся. Горло перехватило. Если я никогда ими не пользовался, то почему этот ежедневник лежал у меня дома, на самом дне архивной коробки? Значит, кто-то им всё-таки пользовался. И этот «кто-то» носил мою одежду и расписывался моим почерком.

Я быстро подошёл, забрал у неё книжку и открыл первую страницу.

Январь. Идеально чисто, ни одной помарки.

Февраль. Тоже пусто.

Март. Несколько коротких рабочих встреч, записанных моим убористым шрифтом — названия серверов, тайминги бэкапов. Почерк безошибочно мой, но содержание было мне чужим, как дневник незнакомца, найденный на скамейке в парке.

Апрель…

Я замер. Страницы за апрель были аккуратно, хирургически точным движением вырваны. Не одна, не две. Практически весь месяц исчез из переплёта — вырезан ножом, под самый корень, по линии склейки так, чтобы не повредить общий переплёт. Со стороны казалось, будто апреля никогда не было — просто чистый прыжок с марта сразу в май, без единого шва.

— Какой это год? — Элен пододвинулась ближе.

Я перевернул ежедневник и посмотрел на блёклый золотистый оттиск на обложке. Пять лет назад. Именно тот самый год. Именно тот самый месяц, когда фирма «Harris & Croft» начала растворяться в воздухе — по табельным записям, по подписям в ведомостях, по памяти всех, кто к ней прикасался.

Я уже собирался закрыть ежедневник, когда мои пальцы, сжимающие заднюю часть обложки, почувствовали странную, едва уловимую неровность. Задняя крышка была чуть толще передней. Совсем немного, на какую-то долю миллиметра. Тканевая подложка обложки в одном месте была натянута сильнее, чем нужно. Под ней находилось что-то ещё. Что-то абсолютно плоское, жёсткое, с чёткими прямоугольными краями, спрятанное так аккуратно, что обнаружить это можно было только руками — никогда не глазами.

Элен молча смотрела на мои пальцы. Её дыхание было частым и неровным.

— Будешь вскрывать? — спросила она шёпотом.

Я долго держал ежедневник в руках, ощущая его странный, смещённый центр тяжести. В комнате было совсем тихо — только редкий шум с улицы и тихое тиканье часов на стене, которое я раньше никогда не замечал.

А затем медленно, но абсолютно твёрдо покачал головой.

— Нет.

— Почему? — в её глазах мелькнуло искреннее непонимание. — Там ведь может быть то, что вернёт тебе апрель.

Я посмотрел на фотографию пятилетней давности, всё ещё лежавшую на обеденном столе лицевой стороной вниз, скрывая от мира чернильное предупреждение.

— Потому что на фотографии написано «НЕ ПРОЯВЛЯЙ». И я впервые в жизни хочу сделать то, чего никогда раньше не умел — довериться человеку, которым я когда-то был. Если тот, прошлый Майкл Лоусон, зашил что-то внутрь этой картонной обложки и убрал её на самое дно архивного ящика, значит, он рассчитывал, что однажды я это найду. Но, возможно, алгоритм устроен так, что мне нельзя открывать это сегодня. Мы ещё не сделали нужные шаги.

Я аккуратно закрыл ежедневник и положил его на край стола, прямо поверх глянцевого снимка.

Моё прошлое лежало передо мной, запечатанное в картон и клей. И я впервые чувствовал, что играю в шахматы с самим собой. С соперником, который просчитал каждый мой ход на пять лет вперёд — и который, что самое пугающее, тоже носил моё имя.

За окном Лондон медленно погружался в сумерки. Где-то внизу, на улице, кашлянул прохожий — коротко, надсадно, в воротник куртки. Я поднял голову. Прислушался.

Тишина.

Только тиканье часов. И чёрная тетрадь, открытая на странице, где моим почерком было написано: «То, что я помню сегодня» — и двадцать страниц ниже, ни одного имени, которое я должен был знать.