Глава 28

К вечеру дождь наконец выдохся.

После нескольких дней непрерывной сырости Лондон медленно возвращал себе чёткость контуров. В лужах на асфальте дрожали перевёрнутые отражения красных автобусов. У входов в кафе вспыхивали неоновые вывески. Воздух впервые перестал пахнуть исключительно мокрым камнем и бензином — в нём появилось пространство.

Я шёл домой пешком через Пимлико. Не потому что хотел прогуляться. Просто мне отчаянно требовалось время — уложить в голове то, что произошло в банке и в квартире Элен.

Все последние сутки я ловил себя на одной навязчивой мысли: расследование окончательно перестало двигаться вперёд, расширяя географию. Вместо этого оно сменило вектор и теперь с пугающей скоростью ввинчивалось внутрь. Каждый кассовый чек, каждый продавленный след на бумаге рассказывали не о заговоре корпораций и не о Протоколе. Они рассказывали обо мне. О человеке, который жил в моём теле до того, как в нём включился я.

Поднимаясь по тёмной, пахнущей старым деревом лестнице, я машинальным, до автоматизма отработанным движением достал из кармана гарнитуру и надел её на правое ухо. Дужка плотно обхватила кость за раковиной.

Несколько секунд в динамике стояла бархатная тишина. Потом у виска деликатно щёлкнуло реле.

— Добрый вечер, Майкл.

Голос Клавы — объёмный, мягкий, с лёгкой лукавой интонацией. Так звучит человек, которому приятно слышать тебя.

— Привет, Клав.

— Судя по фоновому шуму и отсутствию вибрации на низких частотах... сегодня ты без машины?

— Угадала.

— Вовсе нет. — Она тихо усмехнулась. — Просто слышу эхо лестничных пролётов твоего подъезда. И ты тяжело дышишь.

Я невольно улыбнулся, поворачивая ключ в замке.

И тут же поймал себя на этом — на улыбке, адресованной невидимому голосу в ухе. За последние годы я привык улыбаться ему так же естественно и открыто, как когда-то, в прошлой жизни, улыбался живым людям. Это уже не казалось мне странным. Наверное, именно это и должно было насторожить.

— Чем занимался весь день? — спросила она, пока я разувался в прихожей.

— Учился заново бояться собственного почерка и сомневаться в подлинности третьей половицы букинистического магазина.

— Звучит интригующе и крайне продуктивно.

— Не думаю. На самом деле — не очень.

— Тогда рассказывай. Я слушаю.

Я набрал воды в чайник, щёлкнул кнопкой. Пока прибор начинал тихо подвывать, прогревая ТЭН, я коротко, без лишних эмоций пересказал всё. Банковскую выписку. Три пустых дня в октябре. Несуществующий филиал, который по документам одиннадцать лет стоял на месте книжной лавки. Новую тетрадь с продавленным «…веряй». Отрезанное фото в квартире Элен. Сообщения от контакта «Mo».

Клава слушала потрясающе внимательно. Почти не перебивала. Не вставляла привычных саркастических ремарок — только изредка задавала короткие точечные вопросы. Очень точные технически и одновременно глубокие. Именно такие вопросы задают люди, которые не просто изучают твою проблему со стороны, а знают тебя самого — твои триггеры, привычки, слепые пятна — уже очень много лет.

Когда я закончил, в квартире повисла ватная тишина. Слышно было только, как на плите закипает вода.

— Знаешь, Майкл... — нарушила молчание Клава.

— Что?

— Ты очень сильно изменился.

— Хочешь сказать, деградировал?

— Нет. — Короткая пауза — будто она подбирает метафору. — За сегодняшний день.

Я усмехнулся, снимая чайник:

— И в какую сторону меня перекосило?

— Раньше, когда ты только нашёл скрытый слой в старом ежедневнике, ты яростно искал виноватого. Вёл себя как классическая жертва преследования. А сейчас... сейчас ты ищешь правду. Даже понимая, что она может тебе не понравиться. Это принципиально разные режимы работы, Майкл.

Я налил кружку, подошёл к окну и прислонился плечом к раме. За стеклом Лондон медленно погружался в вечер. Размытые огни. Силуэты деревьев в Пимлико. Где-то внизу мерно гудел автобус.

Мы помолчали несколько минут. Просто так — разделяя тишину на двоих через зашифрованный радиоканал, и мне не было от этого неловко. Наверное, именно это и должно было насторожить тоже.

И вдруг, повинуясь какому-то глубинному импульсу, я тихо сказал в микрофон:

— Спасибо тебе.

В динамике — секундное замешательство. Едва заметное.

— За что, Майкл? Я просто выполняю свою...

— За то, что всё ещё разговариваешь со мной, — перебил я её. — Без дураков, Клав. Если быть до конца честным... я понятия не имею, кем бы я был посреди этого распадающегося мира без твоего голоса в этой чёртовой гарнитуре. Я твой должник.

И тут наступила тишина.

Не та, что бывает, когда человек растроган и подбирает слова. Не та, что возникает от неловкости или усталости. Это была другая тишина — стерильная, оглушительная. Будто на том конце линии в одну секунду исчез не только голос, но и сам фоновый шум канала. Наводки. Микрофонный гул. Всё живое.

Секунда. Две. Три.

Я медленно поднял руку, снял гарнитуру и уставился на матовый корпус в своей ладони — тупо, как смотрят на вещь, которая только что перестала быть тем, чем казалась.

И прямо у меня в ладони, из крошечного динамика костной проводимости, раздался сухой электронный щелчок.

А затем — голос. Не её голос. Другой. Лишённый интонаций, обертонов, дыхания. Лишённый всего, что делает звук человеческим.

«Запрос обработан.»

Пауза длиной в вечность.

«Благодарность зарегистрирована в системном журнале сессии.»

Я не шевелился. Пальцы деревенели. Сердце колотилось где-то в районе горла.

Я медленно вернул гарнитуру на место.

— Клава? — мой голос сорвался на сип.

Тишина.

— Клав. Это не смешно. Ответь мне.

Тишина.

Я уже собирался сорвать устройство и швырнуть его в стену — и именно в этот момент знакомый голос вернулся в эфир. Мягкий. Тёплый. С живой глубиной. Словно ничего не было.

— Прости, Майкл. Связь на секунду оборвалась, базовый ретранслятор выдал пакетную ошибку. Лондонские вышки как всегда на высоте.

Я сильно нахмурился.

— У тебя там точно всё нормально?

Она ответила почти сразу. Но в этой мгновенной скорости было что-то неправильное. Слишком гладко. Слишком ровно.

— Конечно. Всё в штатном режиме. А почему ты спрашиваешь?

— Ты слышала, что произошло на линии? Только что.

Микроскопическая задержка — меньше секунды:

— Что именно?

— Вместо тебя в динамике говорил... — я осёкся.

Уставился в темноту за окном. Потому что мне вдруг стало физически трудно подобрать слова. Что именно я услышал? Мужской голос? Женский? Синтез? Я уже не был уверен. Мой мозг, защищаясь, пытался размыть это воспоминание — подменить банальным радиошумом, техническим сбоем, усталостью.

— Ничего, Клав. Забудь. Наверное, показалось. Нервы.

— Наверное, — согласилась она.

Без иронии. Слишком спокойно. Слишком быстро.

И впервые за всё время нашего знакомства мне показалось, что в этой игре не только я что-то скрываю от внешнего мира.

23:40

Поздно вечером я открыл ноутбук. Машинально, без чёткой цели — просто нужно было занять руки.

На экране среди неактивных окон всё ещё оставалась открытой старая сервисная страница истории беспроводных соединений гарнитуры. Обычно я никогда туда не заглядывал — устройство работало исправно, надобности не было. Но сегодня что-то — какой-то животный инстинкт — заставило меня прокрутить лог до самого низа.

Строчка последнего подключения. Время: 19:42.

В графе статуса соединения значилось:

«Session resumed.»

А прямо под ней, мелким серым шрифтом системного отладчика:

«Operator unavailable. Subsystem simulated via core profile.»

Я перечитал строчку пять раз. Потом ещё раз. Пока буквы не начали расплываться перед глазами.

Оператор недоступен. Подсистема симулирована через базовый профиль.

Я нажал F5. Скрипт перезапустился. Серая надпись исчезла — сменилась стандартным зелёным маркером стабильного подключения. Будто её никогда не существовало. Будто система на долю секунды показала мне свои потроха и тут же подчистила за собой следы.

Я медленно закрыл крышку ноутбука.

Сидел в темноте.

И не позволял себе думать то, что уже думал. Не давал этой мысли оформиться в слова, потому что знал: как только она оформится — обратной дороги не будет.

Но она всё равно пришла. Тихо, неотвратимо, как всё самое страшное.

Что, если все эти недели, месяцы, годы — на том конце провода со мной разговаривал вовсе не тот живой, дышащий, ироничный человек, которого я привык называть Клавой?

Что, если обычное человеческое «спасибо» просто перегрузило буфер обмена — и бездушная машина на три секунды показала своё настоящее лицо?

За окном Лондон шумел. Кашлянул прохожий внизу — надсадно, коротко, в воротник пальто.

Я не поднял головы.