Глава 27

Обратную дорогу мы провели в молчании.

Старый дизельный мотор монотонно урчал под капотом, но этот звук больше не успокаивал. После визита в банк огромный Лондон стал казаться мне декорацией. Не потому что здания поменяли форму или улицы пошли вкривь — нет, двухэтажные автобусы так же безнадёжно выбивались из расписания, курьеры на велосипедах так же остервенело материли водителей кэбов. Изменилось другое. Моя внутренняя система координат.

Раньше, проваливаясь в очередную лакуну беспамятства, я хотя бы допускал существование некой твёрдой точки опоры. Документ. Метка в реестре. Осязаемое воспоминание. Теперь Протокол выбил из-под ног и этот последний фундамент. Если память способна быть контрабандной — если она может принадлежать кому-то другому — то что в этой жизни вообще остаётся моим? Моя ли это куртка? Моё ли это имя?

Элен попросила высадить её у дома — небольшого потемневшего кирпичного пятиэтажника в одном из тех тихих полусонных кварталов, что прячутся между Викторией и Пимлико.

— Зайдёшь? — неожиданно спросила она, когда я заглушил двигатель.

На её бледном лице не было привычной маски архивной строгости. Только усталость — глухая, человеческая.

Я удивился. За все недели расследования она ни разу не впускала меня в своё личное пространство. Мы встречались на нейтральной полосе: дешёвые кофейни, вокзалы, сырые архивные подвалы.

— Если не помешаю.

Она слабо улыбнулась, открывая дверцу:

— Майкл, в нашей ситуации уже довольно трудно кому-нибудь помешать. Нас и так почти нет.

Квартира Элен оказалась именно такой, какой я её себе представлял — строгой, функциональной, лишённой бытового хаоса. Небольшая гостиная, совмещённая с обеденной зоной. Плотные ряды книжных полок, забитых тяжёлыми справочниками. Несколько картонных коробок с архивными наклейками у стены. Массивный деревянный стол под стопками распечаток.

И огромное, почти аномальное количество комнатных растений.

Я машинально пересчитал горшки на широком подоконнике. Шесть одинаковых глиняных ёмкостей. Две из них пустовали — в сухой серой земле торчали мёртвые, обрезанные под корень стебли. Остальные четыре цветка были ухожены с педантичной тщательностью, словно за ними следили ежедневно, сверяясь с таймером.

Две мёртвых. Четыре живых. Я не стал спрашивать, когда умерли первые две.

— Кофе? — донеслось из крошечной кухни.

— Покрепче, если можно.

Пока она возилась с гейзерной кофеваркой, я медленно прохаживался по комнате. Никаких личных вещей. Никаких сувениров из отпусков, открыток на холодильнике, семейных портретов. Будто человек сознательно избегал оставлять долговечные следы собственного пребывания в этом мире.

Только возле дивана, на низком журнальном столике, стояла небольшая деревянная рамка. Лицом вниз.

Я скользнул по ней взглядом, но трогать не стал. У каждого обречённого должно быть право на свой запертый сейф.

— Держи. — Элен поставила передо мной тяжёлую керамическую кружку.

Я сделал глоток. Чёрный, густой, обжигающий — с горьковатым послевкусием тёмного шоколада. Почти такой же, какой варил старый фотограф в Кэмдене.

— Ты давно здесь живёшь? — спросил я, чтобы разрушить подступающую тишину.

— Семь лет.

— Нравится район?

Она пожала плечами, глядя куда-то сквозь меня:

— Уже не знаю. Честно — не знаю.

Это прозвучало слишком надломленно для простого вопроса о районе.

Телефон на столе коротко крутанулся на полированном дереве. Вибрация. Экран оказался повёрнут в мою сторону, и я механически прочёл имя отправителя.

Mo: «Did you eat today?»

Элен долго, не шевелясь, смотрела на светящийся прямоугольник — словно он представлял физическую угрозу. Потом взяла телефон, сняла блокировку. Быстро набрала несколько слов. Остановилась. Стёрла. Снова занесла пальцы над клавиатурой, написала что-то, нахмурилась и снова уничтожила текст. В конце концов просто заблокировала экран и отложила телефон, так ничего и не отправив.

— Прости, — тихо сказала она.

— Не извиняйся. Я всё понимаю.

Она зарылась пальцами в волосы, помолчала с минуту. Потом неожиданно подняла голову:

— Ты когда-нибудь был в Дубае, Лоусон?

— Нет. А что?

— Я тоже. Никогда в жизни.

Горькая пауза.

— Забавно, правда? Человек, которого ты никогда не видела лицом к лицу, которого нет в твоём осязаемом мире — иногда он знает о структуре твоего дня гораздо больше, чем соседи по лестничной клетке.

— Кто он, Элен?

Она долго крутила в пальцах остывающую кружку.

— Просто человек. Из сети.

Я позволил себе слабую улыбку:

— Как системный архитектор скажу тебе: после формулировки «просто человек» в логах обычно начинается самый тяжёлый, нерешаемый программный сбой.

Элен впервые за несколько дней засмеялась — коротко, искренне, словно испугавшись собственной реакции. И тут же снова стала серьёзной.

— Возможно, ты прав. — Она опустила взгляд на тёмное кофейное дно. — Он гражданский архитектор. Проектирует высотки из стекла и бетона где-то в Эмиратах. Мы познакомились на полузабытом форуме почти год назад. Сначала спорили о планировании городов, о мёртвых зонах в архитектуре. Потом начали разговаривать обо всём остальном. О жизни. О страхах.

— И?

— И ничего. — Она чуть помедлила. — Иногда мне кажется, что я знаю структуру его души лучше, чем характер любого из коллег по ведомству. А потом прихожу в себя и вспоминаю, что никогда в жизни не слышала, как этот человек смеётся по-настоящему. Не через «ха-ха» в тексте — голосом. Не знаю, какая у него походка. Как он молчит, когда сердится. Интернет — страшная штука, Майкл. Он слишком гениально умеет дорисовывать людей в нашей голове, заполняя пустоту идеальными иллюзиями.

Я промолчал. Мне нечего было возразить. Все последние недели я занимался ровно тем же — пытался из цифровых обрывков, старых логов и чужих чеков восстановить образ человека. И каждый раз вместо живого Майкла Лоусона получал холодную, безупречную симуляцию.

Когда я уже поднялся уходить, взгляд снова непроизвольно зацепился за деревянную рамку у дивана.

Элен зафиксировала это движение. Молча подошла к столику, медленно перевернула рамку и несколько секунд смотрела на снимок. Потом протянула его мне.

На фотографии была молодая смеющаяся женщина лет двадцати пяти. Лёгкий летний сарафан. В руках — огромный нелепый букет подсолнухов. Солнечный свет заливал кадр. Справа от неё стоял мужчина — джинсы, лёгкая куртка.

Его лица не было. Правый край снимка был отрезан. Варварски, но пугающе ровно — канцелярским ножом, почти по линейке.

— Твоя сестра? — спросил я.

— Нет.

— Подруга?

Элен медленно покачала головой:

— Это я, Майкл. Снимок сделан шесть лет назад в Кенте.

Я перевёл взгляд с фотографии на неё. Та же линия подбородка. Тот же разрез глаз. Но в глазах на снимке было что-то, чего в нынешней Элен уже не было — лёгкость, которую нельзя сыграть.

— А мужчина рядом?

Она молчала так долго, что за окном успел развернуться и уехать рейсовый автобус.

— Я не знаю, — ответила она наконец. Спокойно. Без тени игры.

— В каком смысле — не знаешь? Это же твоя фотография, Элен.

— В самом прямом. Я помню, как сидела за этим столом с канцелярским ножом и своими руками отрезала правую часть кадра. Я сделала это умышленно. Но я абсолютно не помню, кто там стоял. Какого цвета были его волосы. Какое у него было имя. Всё исчезло.

Мы стояли друг напротив друга в полумраке квартиры, и меня вдруг пробила до нелепости простая мысль.

До сегодняшнего дня я эгоистично считал, что весь этот кошмар происходит только со мной. Что это из моей жизни Протокол методично вырывает страницы. Но теперь я видел, что точно такими же стерильными ножницами кто-то уже вырезал огромный кусок из живой плоти жизни Элен. По одному и тому же алгоритму. С одинаковой аккуратностью.

22:15

Поздним вечером, вернувшись в пустую квартиру, я на автомате прошёл к рабочему столу и надел гарнитуру.

За последние недели это маленькое пластиковое устройство стало таким же обязательным атрибутом, как наручные часы или ключи. Я уже не думал о том, зачем надеваю его. Просто надевал — и чуть отпускало.

Я откинул голову на кожаный подголовник кресла. Несколько секунд в динамике стояла плотная мёртвая тишина. Потом в районе правого виска едва слышно щёлкнуло реле.

— Майкл? — голос Клавы прозвучал объёмно и мягко, без единой электронной плоскости. — Ты сегодня впервые молчишь так долго. Логи фиксируют отсутствие запросов почти три часа.

— Это критическая ошибка?

Крошечная пауза — едва заметная, словно она собиралась с мыслями.

— Не знаю. Но обычно ты впадаешь в такое молчание именно тогда, когда вплотную подбираешься к какому-то правильному вопросу.

Я закрыл глаза. Дужка гарнитуры слегка давила на кость за ухом.

— Клав... А что, если я больше не уверен, что все эти вопросы задаю именно я? Что, если внутри меня говорит кто-то другой?

Тишина.

Длинная. Гораздо длиннее стандартного времени ожидания. Настолько затяжная, что я уже решил — обрыв сигнала, разрядился микроаккумулятор в дужке.

Потом Клава произнесла — очень тихо, лишив голос привычной лёгкости:

— В таком случае, Майкл... возможно, тебе наконец стоит перестать искать того, кто всё это помнит. И попробовать найти того, кто в какой-то момент осознанно решил всё это забыть.

В ухе сухо треснуло. Связь оборвалась.

Я медленно снял гарнитуру и положил её на стол. Сидел в темноте, пока глаза не привыкли.

И только тогда понял, что именно меня беспокоит.

Впервые за всё время нашего ежедневного общения Клава не пошутила в конце разговора. Не сгладила углы дежурной колкостью. Не произнесла своего обычного: «До связи, Лоусон».

Будто мой вопрос не был предусмотрен её программной архитектурой.

Или будто ответ на него лежал далеко за пределами того, что она имела право мне говорить.