Глава 7

Я не помню, как спустился по лестнице.

Помню только, что на улице снова пошёл дождь — мелкий, моросящий, больше похожий на туман, чем на настоящую непогоду. И что я стоял на тротуаре с задранной головой, разглядывая окна собственного кабинета снизу, как будто оттуда сейчас должна была появиться чья-то рука и помахать мне на прощание.

Попробуй проверить то, что помнишь.

Это было разумно. Это было очевидно. Но прямо сейчас, с ощущением чужих пальцев на моей клавиатуре и чужого кофе в моей кружке, разумные вещи давались с трудом. Мне нужна была точка опоры. Что-то официальное, зафиксированное, признанное реальным хоть каким-нибудь институтом. Полиция подходила именно для этого — не как источник помощи, а как зеркало. Если я существую в их базе, значит, я ещё существую вообще.

Полицейский участок находился в десяти минутах ходьбы. Ноги несли меня туда сами — знакомый маршрут, выученный несколько лет назад, когда я писал заявление о краже тех самых мониторов. Тогда всё заняло двадцать минут и закончилось вежливым «мы вам перезвоним», после чего никто никогда не перезвонил.

Здание участка — приземистое, кирпичное, с обшарпанной синей вывеской, буквы на которой местами облупились так, что читалось только «..ОЛИ.. УЧ..ОК». Внутри пахло хлоркой и растворимым кофе — тем особым, едким запахом казённых учреждений, который, кажется, не меняется ни в одной стране мира. За стойкой сидел немолодой констебль с усталым, бесстрастным лицом человека, который за смену успел выслушать слишком много историй про потерянные велосипеды. Под флуоресцентной лампой его кожа казалась слегка зеленоватой.

— Чем могу помочь?

— Я хочу заявить о незаконном проникновении, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В мой офис кто-то проник сегодня утром. Пока меня не было.

— Что-нибудь украли?

Я на секунду замешкался, понимая, как нелепо прозвучит мой ответ.

— Нет. Но кто-то был внутри. Пил мой кофе. Оставил файл на компьютере.

Констебль чуть приподнял бровь — не недоверчиво, скорее устало, как реагируют на десятый похожий случай за неделю.

— Хорошо. Давайте оформим заявление. Ваше полное имя?

— Майкл Лоусон.

Он начал вбивать данные в старенький терминал, привычно постукивая двумя пальцами — медленно, методично. В комнате стало тихо — только гудение лампы дневного света да далёкий звон телефона за перегородкой, который никто не торопился снимать.

Констебль нахмурился. Потом снова что-то ввёл, медленнее, и складка между его бровями стала глубже.

— Простите, сэр, вы могли бы продиктовать по буквам?

Я продиктовал. Л-О-У-С-О-Н.

Он снова застучал по клавишам, потом откинулся на спинку стула и уставился на монитор с тем особым прищуром, с которым люди смотрят на технику, отказывающуюся работать так, как она должна.

— Странно. Система не находит вас в реестре граждан. Вообще никак. Ни по имени, ни по дате рождения.

— Это и есть часть проблемы, — сказал я тихо.

Он посмотрел на меня — впервые за весь разговор по-настоящему внимательно, скользнув взглядом по мятой штормовке, синякам усталости под глазами, трёхдневной щетине.

— У вас есть при себе паспорт?

Я протянул документ. Констебль повертел его в руках, поднёс к настольной лампе, провёл пальцем по защитной голограмме — старым, докомпьютерным способом, которому его, должно быть, учили ещё в академии лет двадцать назад.

— Документ выглядит подлинным, — признал он осторожно. — Но в системе вас просто нет, сэр. Ни штрафов, ни регистраций, ни единого упоминания. Как будто вы никогда не пересекали границу этой страны.

— Я живу здесь двенадцать лет.

— Я вам верю, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на сочувствие, смешанное с растерянностью. — Но я не могу принять заявление от человека, которого, согласно базе, не существует. Юридически это будет означать, что заявление подал… никто.

Он произнёс это слово — «никто» — без всякой издёвки, почти извиняясь. Но оно всё равно вонзилось мне под рёбра холоднее любой иглы, и на секунду пол под ногами стал зыбким, как будто я стоял не на бетонной плите, а на чём-то рыхлом и ненадёжном.

— Послушайте, — я наклонился к стойке, вцепившись пальцами в её холодный пластиковый край. — Кто-то физически вломился ко мне в кабинет. Это реальное преступление, которое произошло в реальном городе, в реальное утро.

Констебль вздохнул, словно человек, которому только что предложили решить философскую задачу в разгар обычной смены, и потёр переносицу двумя пальцами.

— Знаете что, — сказал он наконец. — Давайте я зафиксирую инцидент без привязки к вашему ID. Просто как сигнал по адресу. Без имени заявителя система такое примет.

Это было меньше, чем ничего. Но я кивнул, потому что в тот момент готов был ухватиться за любую соломинку.

Он застучал по клавишам снова, диктуя что-то самому себе вслух. На середине фразы вдруг остановился, полез в нижний ящик стола, откуда раздался глухой стук перекладываемых папок.

— Кстати, — сказал он, доставая потрёпанный бумажный бланк с загнувшимся уголком, — раз уж электронная система капризничает, давайте заполним старую форму. На бумаге. Для подстраховки.

Он протянул мне ручку — дешёвую, синюю, с обкусанным колпачком.

Я взял её и застыл, глядя на чистый прямоугольник для подписи внизу бланка, на пожелтевшую бумагу, на чуть смазанный типографский шрифт. Что-то внутри меня дрогнуло — то самое чувство, что охватило меня вчера при виде серой папки Элен. Бумага. Снова бумага. Единственная вещь во всём этом городе, которая, кажется, ещё соглашалась признавать, что я существую.

Я расписался — медленно, тщательно, выводя каждую букву фамилии с почти суеверной аккуратностью, будто это была не формальность, а последний доступный мне способ оставить хоть какой-то след.

Констебль убрал бланк в папку и аккуратно защёлкнул скоросшиватель.

— Если что-то прояснится с системой, приходите. Честно говоря, сэр, такое уже не первый раз за последние несколько месяцев. Странно как-то участилось.

Я замер.

— Что вы имеете в виду — не первый раз?

Он пожал плечами, явно не придавая своим словам особого значения, и потянулся за следующей папкой, как будто разговор уже закончился в его голове.

— Да так. Месяца два-три назад была похожая история. Женщина приходила, документы в порядке, а в системе — пусто. Решили, что у нас сбой в базе. Техники проверяли неделю. Ничего не нашли. Списали на баг.

— Вы помните её имя?

— Нет, — он покачал головой, не отрывая взгляда от бумаг. — Простите, не моя смена была. Слышал от коллеги, между делом, за обедом — такие истории тут не задерживаются в памяти, у нас каждый день десятки заявлений.

Он сказал это совершенно буднично, явно не понимая, что только что обронил вещь, после которой весь мир для меня снова качнулся.

Я не был первым.

Слова эти повторялись у меня в голове, пока я благодарил его — голос звучал чужим, будто принадлежал кому-то более спокойному, чем я себя чувствовал, — и вышел на улицу, в моросящий дождь.