Глава 36

Несколько секунд никто из нас не произносил ни слова.

Огромный, безразличный Лондон продолжал жить своей вечерней жизнью. Мимо со свистом проносились автобусы, шуршали кэбы, по тротуару спешили домой люди с пакетами из супермаркета. Где-то у входа в сквер звонко засмеялся ребёнок.

Было поразительно и жутко осознавать, насколько слеп и равнодушен мир к моменту, который прямо сейчас, на этом пятачке асфальта, полностью переламывал чью-то жизнь.

Я всё ещё сжимал в ладони пожелтевший конверт. Не пытался вскрыть его. Внутри жила чёткая интуитивная уверенность: как только я нарушу целостность этой бумаги, назад дороги уже не останется.

— Можно я...

— Нет, — Харрис перебил меня мягко, но твёрдо, прежде чем я успел закончить. — Не сейчас, Майкл.

Я медленно кивнул. И это было странно — ещё неделю назад подобная недосказанность вывела бы меня из себя. Теперь нет. Ко мне постепенно приходило понимание одной простой вещи. Этот изломанный человек передо мной не играл в шпионские игры. Он физически не мог дать мне больше, чем давал сейчас.

Мы медленно двинулись вдоль набережной Темзы. Никто не предлагал этот маршрут вслух — просто одновременно, синхронно сделали первый шаг в сторону реки.

Элен шла чуть позади, в двух метрах от нас. Она сознательно держала дистанцию, не вмешиваясь в пространство нашего молчания. Словно на каком-то подсознательном уровне тонко чувствовала: некоторые разговоры могут происходить только между двумя людьми, разделившими общую катастрофу.

Харрис остановился возле массивной каменной ограды набережной. Тяжело навалился на неё предплечьями и посмотрел на тёмную, маслянисто блестящую воду.

— Красиво, — негромко произнёс он.

Я удивился этой неуместной, обывательской реплике.

— Что?

— Город. — Он обвёл подбородком горизонт. — Лондон.

Я тоже перевёл взгляд вперёд. Свинцовая, почти чёрная гладь Темзы. Жёлтые и неоновые дорожки отражений от фонарей. Редкие, полупустые экскурсионные катера, лениво режущие воду.

— Да, — выдавил я. — Наверное.

Он улыбнулся — очень слабо, едва заметно.

— Раньше ты никогда не замечал этот город, Майкл.

— Что это значит — раньше?

— Ты всегда смотрел поверх голов, поверх крыш. Следующий крупный проект, следующий министерский контракт, очередная архитектурная идея. Лондон был для тебя функциональной инфраструктурой. Сервером. Но никак не местом для жизни.

Я ничего не ответил. Потому что это была чистая правда.

Через какое-то время Харрис неожиданно, без всякого перехода, спросил:

— Ты всё ещё пьёшь, Майкл?

Вопрос прозвучал настолько обыденно — тоном старого знакомого, который интересуется самочувствием, — что я сначала не сразу понял, о чём речь.

— Что?

— Виски. — Он не повернул головы. — Ты всё ещё глушишь его по вечерам?

Я напряжённо молчал. Он не торопил. Наконец я коротко покачал головой:

— Нет.

— Давно?

— Почти пять лет. С того момента, как очнулся в госпитале.

Томас закрыл глаза. Очень медленно, глубоко выдохнул — словно с его груди сняли тяжёлую бетонную плиту. И впервые за весь вечер я увидел на его осунувшемся лице подлинное, живое облегчение. Не радость и не торжество. Именно облегчение — то, которое приходит после долгого ожидания неизвестного.

— Хорошо, — тихо, почти интимно произнёс он. — Господи, как же это хорошо.

— Почему ты спрашиваешь об этом именно сейчас?

Харрис долго шёл молча, глядя на свои старые туфли.

— Потому что больше всего на свете — все эти годы — я боялся, что после запуска процедуры ты снова начнёшь. Что не выдержишь пустоты внутри и вернёшься к стакану.

Я резко остановился:

— Ты знал об этом? О том, что я пил?

Он виновато кивнул:

— Конечно знал. Мы слишком часто сидели вместе после работы. Ты почти никогда ничего не рассказывал о себе — о том, что у тебя внутри. Просто молча наливал себе ещё один двойной. И ещё один. И ещё.

Внутри, где-то за рёбрами, что-то болезненным спазмом сжалось. Странное, парадоксальное ощущение — воспоминание без самого воспоминания. Я не видел перед глазами конкретных лиц или интерьеров, но на чисто физиологическом уровне вдруг ощутил фактуру тяжёлого дубового стола под пальцами, резкий запах алкоголя, тусклый полумрак старого паба и своё собственное, удушающее молчание.

— Анна тогда уже ушла от меня? — неожиданно даже для самого себя спросил я.

Харрис резко вскинул голову. Его воспалённые глаза округлились. Это имя — Анна — прозвучало в сыром воздухе набережной так, словно я случайно толкнул потайную дверь в комнату, о существовании которой давно и прочно забыл.

— Откуда ты... — он осёкся и тут же виновато, горько улыбнулся. — Прости. Я иногда забываю. Проклятый туман.

— Кто она такая, Томас? Кто такая Анна?

Харрис ничего не ответил. Это не было сознательным отказом. Он выглядел искренне растерянным — будто сам до конца не понимал, имеет ли сейчас моральное право возвращать мне эти куски прошлого.

Наконец произнёс:

— Человек, который очень сильно тебя любил, Майкл. И которого ты из-за своей вечной гонки за результатом заставлял ждать. Слишком долго.

Я почувствовал, как Элен за моей спиной едва заметно, деликатно отвернулась, уставившись на огни моста. Она делала подчёркнутый вид, что этот разговор её не касается и она ничего не слышит. Но она слышала. Конечно же.

— Она жива? Существует сейчас?

Харрис наградил меня долгим, бесконечно печальным взглядом:

— Я не знаю, Майкл. Честно — не знаю. В последний раз я видел её ещё тогда, до апреля. До того, как всё вокруг нас начало происходить слишком быстро.

Мы снова пошли вперёд. Медленно, без конкретной цели — вектор движения задавал сам город.

— Харрис.

— Да?

— Ты всё время говоришь «мы». Мы работали, мы сидели в баре, мы спорили. Почему?

Он тихо, безрадостно усмехнулся:

— Потому что тогда, пять лет назад, мне по глупости казалось... что у нас с тобой впереди ещё очень много времени.

Мы свернули в один из тёмных переулков Пимлико и вышли к старому пабу, утопленному в цокольный этаж. Небольшое приземистое здание из потемневшего красного кирпича. Над дубовой дверью на ржавых цепях лениво покачивалась потёртая вывеска с полустёртым золотым тиснением.

Харрис резко остановился.

Он смотрел на эту дверь так долго и неотрывно, что я без лишних слов понял: он узнал это место.

— Мы бывали здесь?

Он молча кивнул:

— Почти каждый четверг. После закрытия лаборатории.

Я протянул руку к дверной ручке. Харрис мягко, но уверенно перехватил мой локоть.

— Не надо, Майкл. Не заходи туда.

— Почему?

Он улыбнулся — устало, как человек, который точно знает анатомию старых ран:

— Некоторые места лучше помнить закрытыми.

В этот момент тяжёлая дверь с глухим скрипом распахнулась сама. Наружу, вытирая руки серым полотенцем, вышел пожилой грузный бармен в накрахмаленном фартуке — выкатить на тротуар пустую пивную бочку. Он машинально поднял голову, бросил взгляд на Харриса, затем перевёл его на меня.

И замер.

Несколько секунд он просто молча, не мигая, всматривался в черты моего лица в тусклом свете фонаря. Потом тихо, с каким-то благоговейным ужасом произнёс:

— Господи... Мистер Лоусон? Это... это действительно вы?

Рядом со мной мгновенно, как натянутая струна, подобралась и замерла Элен. Бармен медленно, по-стариковски шаркая, подошёл ближе — словно до последнего пытался убедиться, что зрение не обманывает.

— Это правда вы? Живой?

Я неуверенно кивнул:

— Да. Это я.

Пожилое лицо неожиданно разгладилось, и он улыбнулся — очень тепло, по-домашнему, как старому другу, вернувшемуся из невероятно долгого путешествия.

— Рад вас видеть, сэр. Господи, как же давно вас здесь не было.

Я абсолютно не знал, что отвечать. Бармен перевёл взгляд на Харриса, потом снова на меня — и произнёс фразу, от которой у меня внутри буквально остановилось дыхание:

— Не волнуйтесь, мистер Лоусон. Я своё слово держу. После того вашего... последнего вечера... я больше ни разу, ни при каких обстоятельствах не налил вам ни единой капли виски. Чего бы мне это ни стоило.

Пауза. Долгая, плотная, как стена.

Я медленно перевёл взгляд на Харриса. Тот стоял абсолютно неподвижно, опустив голову и глядя на мокрый асфальт. Потом едва слышно произнёс:

— Видишь, Майкл... Ты всё-таки смог. Хотя бы в этом.

Бармен ушёл обратно, придержав дверь — и из паба на секунду выплеснулся тёплый запах жареного мяса, пива и старого дерева. Дверь закрылась. Запах остался висеть в воздухе ещё несколько секунд, потом растворился в сырости набережной.

Мы с Харрисом стояли молча.

Элен отошла на несколько шагов в сторону — к парапету набережной — и смотрела на Темзу. Она была достаточно далеко, чтобы мы могли не думать о её присутствии. И достаточно близко, чтобы я чувствовал — она здесь.

— Томас, — сказал я наконец.

— Да.

— Тот последний вечер. Перед запуском процедуры. — Я помолчал, подбирая слова. — Как это было?

Харрис долго не отвечал. Смотрел на реку. Потом тихо, почти себе под нос:

— Ты был очень спокоен. Это было страшнее, чем если бы ты кричал или злился. Ты просто сидел, разбирал свои вещи и методично раскладывал их по коробкам. Как будто переезжал. — Он остановился. — Ты всё делал сам. Я только смотрел. Я не мог тебя остановить, Майкл. Я пытался. Но к тому моменту я уже знал, что ты принял решение окончательно.

— И ты позволил мне.

— Я остался рядом. — В его голосе не было ни оправдания, ни самобичевания — только усталая, голая правда. — Я не мог уйти. Если ты делаешь с собой что-то такое... и рядом есть человек, который просто уходит... это другое предательство. Хуже.

Я смотрел на тёмную воду. Где-то далеко на реке медленно двигался огонь — маленький, красный, почти неподвижный.

— Ты жалеешь? — спросил я.

Он ответил не сразу.

— Каждый день, — наконец произнёс он. — И ни разу.

Это был странный ответ. Но я понял его.

Именно в эту секунду — не раньше и не позже — меня пробила мысль, которой я долго не позволял оформиться в слова.

До сегодняшнего вечера я думал о прошлом Майкле Лоусоне как о враге. Как о человеке, который методично, с холодной инженерной точностью выстроил мою нынешнюю жизнь как клетку. Управлял мной через тетради, через гарнитуру, через записки, через конверт с двумя словами на обложке.

Но сейчас, глядя на этого измученного, угасающего человека рядом со мной — на человека, который пять лет хранил чужой конверт и ни разу не открыл его, потому что обещал — я впервые увидел другое.

Прошлый Майкл не был монстром.

Он был человеком, который знал о себе что-то такое, чего я ещё не знал. И который, уходя во тьму, сделал единственное, что было в его силах: постарался оставить достаточно нитей, чтобы кто-то — может быть, он сам, только другой — однажды смог их найти.

Это не было жестокостью. Это была, наверное, последняя форма заботы, которая ему была доступна.

— Харрис, — позвал я тихо.

Он повернулся.

— Спасибо, что хранил конверт.

Он посмотрел на меня долго. Потом кивнул — один раз, коротко, не говоря ни слова.

Этого было достаточно.