Глава 34

Я проснулся задолго до будильника.

Некоторое время лежал неподвижно, уставившись в серую предрассветную мглу спальни, пытаясь поймать, что именно выдернуло меня из сна. Никакого резкого звука с улицы. Никакого кошмара. Просто странное, чисто физиологическое ощущение — будто внутри черепной коробки только что бесшумно завершилась какая-то огромная фоновая операция.

На прикроватной тумбочке тускло отсвечивал латунный ключ под номером 317.

За прошедшую ночь он не стал ни на йоту понятнее. Но окончательно перестал казаться случайной находкой.

Утренний кофе получился отвратительным.

Мысли были так далеко от быта, что я забыл выключить конфорку, и вода почти полностью выкипела из гейзерной кофеварки. Тяжёлый запах пережжённого металла мгновенно заполнил кухню.

Любой нормальный человек вылил бы эту чёрную жижу в раковину. Я всё равно налил её в чашку и выпил до дна, обжигая язык. Иногда человеку кажется, что он просто обязан доводить до конца даже заведомо плохое решение. Наверное, именно из этого упрямства и рождаются самые масштабные жизненные катастрофы.

Элен приехала около девяти.

Она выглядела заметно хуже обычного — но это была не привычная усталость от работы с документами. Словно за одну изматывающую ночь она каким-то неестественным образом растеряла всю свою архивную жёсткость. Я заметил, что она впервые за всё время нашего знакомства не накрасила ресниц. Глупая, совершенно ничтожная деталь — но именно этот смазанный штрих вдруг сделал её настоящей. Не холодным аудитором и не вынужденной напарницей по расследованию. Просто уставшей женщиной, которая тоже находится на пределе.

Она молча поставила на стол два больших бумажных стакана с логотипом кофейни у метро.

— Держи. Это настоящий кофе.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Твой собственный, судя по запаху из прихожей, сегодня уже кого-то безжалостно убил.

Я впервые за несколько дней невольно улыбнулся — совсем немного, одними уголками губ. Элен ответила тем же. Улыбка исчезла с её лица почти сразу, смытая новой волной тревоги, — но она успела случиться. Между нами.

— Ты проверял номер? — она кивнула на латунный ключ.

— Нет.

— Почему?

Я долго смотрел на тонкую струйку пара над стаканом.

— Боюсь, Элен.

Она не удивилась. Лишь понимающе кивнула.

— Странно всё-таки, — тихо произнесла она, глядя в окно.

— Что именно?

— Раньше ты больше всего на свете боялся, что тебя кто-то найдёт и сотрёт. А теперь ты панически боишься найти что-то сам.

Эти слова сопровождали меня весь последующий день.

Мы начали с очевидного — с вокзальных камер хранения. Сначала поехали на Викторию, потом проверили Паддингтон, затем Чаринг-Кросс. Нигде в этих колоссальных транспортных узлах подобные механические ключи уже давно не использовались. Все ячейки стали электронными. Латунный номер 317 ничего не открывал.

Потянулась долгая, изнурительная череда старых муниципальных бассейнов, районных архивов, закрытых библиотек, нескольких частных клубов в пригороде. Всё безрезультатно.

К вечеру ноги гудели. Лондон окрашивался в свой привычный свинцовый цвет, плавно переходящий в сумерки.

Мы сидели на деревянной скамейке под стеклянным навесом автобусной остановки. Дождя на удивление не было. Элен неожиданно повернулась ко мне:

— Можно задать тебе один глубоко личный вопрос?

— Терять всё равно нечего.

Она долго не решалась — кусала губы, смотрела куда-то мимо меня. Потом всё-таки произнесла:

— До всего этого... до октября, до амнезии и Харриса... ты был по-настоящему счастлив?

Этот вопрос ударил неожиданнее и больнее любых найденных нами документов. Я задумался — надолго, честно.

Перед глазами всплывали обрывки: та групповая фотография, где мы с Харрисом улыбаемся в объектив, Анна, пятничные вечера в пабе, работа в министерстве, стабильный дом. Самая обычная, благополучная жизнь успешного лондонца.

И одновременно — тяжёлая бутылка односолодового виски, которую я всё чаще открывал в одиночестве. Бессонница. И это липкое, непреходящее ощущение, что где-то глубоко внутри что-то медленно, со скрипом ломается.

— Нет, — сказал я наконец.

— Почему?

— Потому что всё время думал, что стану счастлив немного позже. Вот закончу этот сложный проект. Вот заработаю достаточно. Вот исправлю ещё одну системную ошибку. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — А ты?

Элен улыбнулась — очень грустно, одними глазами:

— Я тоже всю жизнь только и делала, что откладывала её на потом.

Некоторое время мы сидели молча, слушая гул редких кэбов. Потом она достала телефон, скользнула взглядом по экрану — и мгновенно убрала его обратно в карман. Но я успел увидеть на долю секунды: молодой смуглый парень со смеющимися глазами на фоне яркого южного солнца. Открытая улыбка прямо в объектив.

— Кто это? — тихо спросил я.

Она помолчала. Потом пожала плечами — неопределённо, почти защищаясь:

— Никто.

Короткая пауза.

— Вернее... человек, которого в моей реальности, скорее всего, уже никогда не будет. Мы переписываемся несколько месяцев. Он живёт в Дубае. Младше меня. Очень лёгкий, смешной. Иногда мне казалось, что я начинаю ему верить. А потом возвращаюсь к себе и вспоминаю, как много людей умеют быть абсолютно идеальными, когда между вами тысячи миль.

Я ничего не ответил. Понимал её слишком хорошо. Иногда человек держится за очевидно невозможную историю вовсе не потому, что верит в неё. А просто потому, что эта иллюзия позволяет хотя бы на пару часов в день не чувствовать своего вымораживающего одиночества.

Автобус так и не приехал. Мы пошли пешком через пустеющие кварталы.

Уже почти у самого моего дома телефон Элен коротко завибрировал в кармане. Она машинально достала его на ходу, скользнула взглядом по экрану — и вдруг остановилась как вкопанная, прямо посреди тротуара.

Я увидел, как её лицо в долю секунды стало мертвенно-бледным в свете вспыхнувших фонарей.

— Что там?

Она не ответила. Молча, дрожащей рукой развернула дисплей ко мне.

На экране светился открытый чат с контактом «Mo». Но все те сотни сообщений, медиафайлов и ссылок, которые ещё утром составляли несколько месяцев их переписки — исчезли. Будто их никогда не было. Посреди девственно-чистого серого поля горела одна короткая системная строка:

«История сообщений недоступна.»

— Нет... нет, этого не может быть, — задыхаясь, прошептала она.

Она начала лихорадочно обновлять приложение. Потом снова. Попыталась открыть личный профиль. На наших глазах аватарка свернулась в серый стандартный круг. Фотография исчезла. Имя стёрлось. Данного аккаунта в системе больше не существовало — удалён под корень, вместе со всеми серверами резервного копирования.

Она долго — около минуты — смотрела на этот пустой, мёртвый кусок пластика в своих руках. Потом очень спокойно, пугающе спокойно заблокировала экран и убрала телефон в карман.

— Протокол, — тихо произнесла она, без единой эмоции. — Он уже здесь, Майкл. Зачищает хвосты вокруг меня.

Я не стал её успокаивать. Не стал говорить дежурных глупостей. Потому что в такие минуты любое утешение звучит как оскорбительная ложь.

Мы просто развернулись и пошли дальше. Медленно. По тёмной, почти пустой улице, где изредка шуршали колёса редких машин, а фонари отражались в мокром асфальте длинными оранжевыми полосами.

Я думал об Элен — о том, что она потеряла только что не улику и не архивный файл. Она потеряла единственный живой голос, который в последние месяцы разговаривал с ней как с человеком, а не как с исчезающей строчкой в реестре. Протокол выбирал цели безупречно. Он всегда знал, что именно забрать в первую очередь.

И вдруг — повинуясь какому-то необъяснимому импульсу — я поднял голову и посмотрел на противоположную сторону дороги.

Там, прямо под тусклым жёлтым конусом света от старой автобусной остановки, неподвижно стоял человек.

Длинное тёмное пальто с поднятым воротником. Поношенные туфли. Классический зонт-трость, небрежно зажатый в руке. Сутулые плечи, чуть наклонённые вперёд — не от усталости, а от многолетней привычки быть чуть меньше, чем пространство вокруг.

Он не прятался за конструкции павильона. Не уходил в темноту переулка. Не подбрасывал очередную записку.

Он просто стоял и смотрел на нас через дорогу. Открыто. Прямо. Почти устало — как смотрит человек, который слишком долго ждал этой минуты и теперь наконец позволил себе выдохнуть.

Сердце сначала дико пропустило удар, потом забилось с удвоенной силой где-то в горле. Я узнал этот силуэт мгновенно, даже в полумраке. Узнал по наклону плеч, по зонту-трости, по тому, как он стоял — словно уже много лет привык занимать как можно меньше места в этом мире.

— Элен, — сипло выдохнул я, хватая её за рукав. — Смотри туда.

Она мгновенно обернулась.

Но когда она повернулась — противоположная сторона улицы была уже абсолютно пустой. Только массивный красный двухэтажный автобус медленно, с тяжёлым гидравлическим вздохом отъезжал от остановки, закрывая за собой складные стеклянные двери.

Я смотрел на исчезающие габаритные огни и понимал одно.

Томас Харрис больше не прятался. Он сам позволил мне себя увидеть. Выбрал момент, вышел из тени — ровно на столько, сколько было нужно, чтобы я понял: он здесь. Что он был здесь всё это время.

Струна была натянута до предела.

Завтра она должна была лопнуть.