Глава 32

Следующим утром я проснулся с неожиданно простой, трезвой и по-хорошему злой мыслью.

Если решение задачи кажется невозможным — значит, я изначально неправильно сформулировал её условия.

Этой аксиоме меня когда-то давно, ещё на первом курсе, научил пожилой профессор по математическому моделированию. Он любил повторять: «В нашей вселенной не существует магии, Лоусон. Существуют лишь неверные или неполные исходные данные. Если ваша система ведёт себя как полтергейст — вы просто забыли учесть скрытую переменную».

Я лежал на спине, уставившись в покрытый мелкими трещинами потолок спальни, пока до меня окончательно не дошло. Все последние недели я совершал фундаментальную методологическую ошибку. Я упорно пытался ответить на вопрос: «Кто именно говорит со мной через отключённую гарнитуру?» Хотя как инженер должен был спрашивать совершенно о другом.

Каким физическим образом я вообще что-то слышу?

Это были принципиально разные вопросы. Первый вёл в тупик паранойи. Второй — возвращал на поле классической физики.

Я встал, умылся, поставил чайник. Потом позвонил Элен.

Через час она сидела напротив меня за кухонным столом, обхватив ладонями кружку с чаем. В центре стола, на белой салфетке, лежала гарнитура костной проводимости.

Та самая. Мой бессменный спутник последних месяцев.

Я зажал кнопку питания, дождался, пока индикатор полностью угаснет, и подождал ещё пару минут. Устройство было мертво — ни сопряжения с телефоном, ни подключения к сети. Затем взял скальпель и тонкий пластиковый медиатор для вскрытия гаджетов.

— Ты уверен, что хочешь сделать это прямо сейчас? — тихо спросила Элен.

— Абсолютно не уверен, — отозвался я, поддевая краем медиатора плотный стык матового пластика. — Но другие варианты у меня закончились.

Корпус сопротивлялся. Потом издал сухой, короткий щелчок и раскрылся на две ровные половины, обнажая внутренности.

На первый взгляд — всё стандартно. Фабричная печатная плата зелёного текстолита, микроскопические шлейфы, крошечный чип Bluetooth-модуля, антенна, плоский литий-полимерный аккумулятор. Типичная конвейерная сборка.

Я уже собирался разочарованно выдохнуть, когда взгляд зацепился за область возле основания дужки — там, где она уходила к вибропреобразователю. В узком технологическом зазоре поблёскивала едва заметная капля прозрачного эпоксидного компаунда. Слишком аккуратная, чтобы быть случайным наплывом. Слишком чужеродная для роботизированного производства.

Заводские конвейеры так не делают. Это была ручная, ювелирная доработка готового изделия.

Я осторожно поддел каплю кончиком скальпеля. Компаунд отслоился.

Под ним обнаружился дополнительный элемент — глубоко интегрированный в схему, микроскопический, размером чуть меньше ногтя на мизинце. На крошечном плоском диске едва читалась вытравленная лазером маркировка.

Шесть миллиампер-часов. Сверхминиатюрный твердотельный аккумулятор. Автономный, полностью изолированный резервный источник питания, впаянный в обход основного контроллера.

Я долго вертел серебристую точку в ладони. Фрагменты мозаики начинали со стуком вставать на места — не все, но достаточно, чтобы разрушить мистический морок.

— Элен, — сказал я. — Помнишь тот первый день у тебя в квартире? Когда Клава заговорила со мной в пустой комнате?

— Конечно. Ты выглядел так, будто сошёл с ума.

— Но ты не услышала ни звука. Даже стоя вплотную ко мне. Почему?

Она нахмурилась. Я поднял со стола пластиковую дужку и указал на продолговатую прорезиненную площадку на конце:

— При ношении она соприкасается не с ушной раковиной, а напрямую с височной костью. — Я постучал ногтем по пластику. — Вибропреобразователь трансформирует электрический сигнал в акустические колебания, которые идут через кости черепа прямо во внутреннее ухо. Минуя барабанную перепонку. Звук физически не существовал в пространстве комнаты, Элен. Он транслировался исключительно внутрь моей головы.

Она медленно откинулась на спинку стула. Лицо побледнело.

— Значит... если звук не шёл в воздух, а устройство было выключено...

— Значит, если где-то на ультракороткой дистанции находится мощный направленный передатчик в закрытом диапазоне частот, этой гарнитуре не нужно основное питание. Не нужен включённый Bluetooth и не нужна сотовая сеть. Энергии этого скрытого микроаккумулятора и наведённого электромагнитного поля достаточно, чтобы активировать пьезоэлемент в пассивном режиме.

Я замолчал, восстанавливая в уме инженерную топологию этой сети.

Малая мощность. Сверхкороткая дистанция. Направленный луч. Никаких спутников, никакого интернета и никаких лондонских вышек, на которые Клава так технично жаловалась вчера вечером. Чистая, локальная радиосвязь ближнего действия.

— Поэтому, — Элен произнесла это едва слышным шёпотом, — поэтому я ничего не могла записать на диктофон.

— Именно. Вокруг меня не было звуковых волн. Был только направленный радиосигнал, который принимала модифицированная дужка.

Мы оба одновременно замолчали — и сделали следующий неизбежный логический шаг, который диктовала эта схема.

Если системе критически необходим локальный передатчик ближнего радиуса... значит, этот передатчик должен был физически находиться со мной рядом. Всегда. На расстоянии не более нескольких десятков метров. На протяжении всех этих недель.

Я резко поднялся и подошёл к окну.

Третий этаж. Тихий лондонский двор-колодец. Небольшая асфальтированная парковка, линия почтовых ящиков у ворот, пара припаркованных седанов, мусорные контейнеры у стены. Самый обычный городской пейзаж. Именно поэтому я никогда ни за что не цеплялся взглядом.

Я вернулся к столу, взял чёрную тетрадь и начал быстро перелистывать страницы. Каждая моя зафиксированная встреча. Каждое внезапное включение Клавы в эфир. Каждый долгий ночной разговор. В силу системной привычки я всегда машинально записывал на полях точную дату и место.

Через пять минут на чистом листе перед нами был короткий список:

Моя квартира в Кэмдене.

Офис в Блумсбери.

Служебная парковка возле министерства.

Кафе на Виктории.

Улочки Кэмдена.

Заброшенный филиал «Harris & Croft».

Я развернул лист к Элен:

— Что у этих точек общего с точки зрения городской инфраструктуры? Какая переменная присутствует везде?

Она долго, немигающим взглядом всматривалась в список. Потом её глаза расширились.

— Автомобили, Майкл. Наземные парковки. Во всех этих точках ты либо сам был за рулём, либо находился в прямой видимости от проезжей части или стоянки.

Я улыбнулся — впервые за очень долгое время. Не с облегчением. С холодным, хищным инженерным удовлетворением человека, который наконец нащупал конкретную неисправность в чужой архитектуре.

— В точку. Передатчик закрытого контура не обязан быть стационарной вышкой. Его в сотни раз проще и мобильнее возить за мной на колёсах. Держать в багажнике машины сопровождения, которая всегда паркуется в радиусе тридцати метров.

И именно в этот момент воздух в комнате словно мгновенно застыл.

Гарнитура — разобранная, с отпаянными батареями, лежащая на белой салфетке в двух половинах — издала едва слышный сухой щелчок.

Мы с Элен одновременно повернули головы.

Основной аккумулятор был полностью отпаян. Микроскопическая серебристая батарея резервного питания лежала отдельно, зажатая в губках стального пинцета. На плате не было ни одного источника энергии.

Тем не менее глубоко под полупрозрачным пластиком вскрытого корпуса крошечный красный светодиод системного статуса на долю секунды коротко мигнул. Один раз. Словно зафиксировал всплеск внешнего электромагнитного поля.

И тут же погас.

Мы с Элен переглянулись в абсолютной тишине.

— Это физически невозможно, Майкл. — Её голос сорвался. — Питания же нет. Вообще нет.

Я медленно покачал головой:

— Нет, Элен. Как раз возможно. Невозможно было раньше, когда я верил в сотовую связь и стандартные беспроводные протоколы. А сейчас это просто означает, что внутри этой дужки реализована пассивная схема — что-то вроде RFID-метки с обратным рассеянием. Она собирает паразитную энергию излучения прямо из воздуха, если внешний передатчик где-то рядом только что вышел на полную мощность.

Элен ничего не ответила. Она смотрела на мигнувший светодиод с выражением человека, которому только что показали фокус и одновременно объяснили, как он работает — и от этого объяснения стало не легче, а страшнее.

Потому что фокус с известным механизмом означал одно: кто-то прямо сейчас, в эту самую секунду, сидел где-то в радиусе тридцати метров и слушал наш разговор.

Когда Элен уехала, я ещё долго сидел один на тёмнеющей кухне.

Передо мной на столе, как на анатомическом столе криминалиста, лежал весь препарированный кошмар последних недель. Пластиковые половинки корпуса. Плата с дорожками. Отпаянные батареи. Скальпель и пинцет.

Машинально, чтобы занять руки, я взял чистый лист и начал набрасывать структурную блок-схему устройства — как делал это сотни раз в рабочей жизни. Блок питания. Приёмный контур. Усилитель частоты. Пьезоэлектрический вибропреобразователь. Стрелки связи, логические мосты, входящие и исходящие потоки данных.

В какой-то момент рука с карандашом сама собой замерла в центре листа.

Там, в самом сердце управляющего блока, я чисто автоматически, не задумываясь, вывел привычное имя.

Клава.

Я смотрел на эти пять букв несколько секунд. Потом медленно, с тяжёлым нажимом, зачеркнул их тремя жирными линиями. И прямо сверху, аккуратным, холодным почерком написал другое слово.

Интерфейс.

Разница между этими двумя понятиями была концептуальной. И она пугала меня сейчас гораздо сильнее, чем вся мистика первых дней. Потому что живой человек на том конце линии может сочувствовать, иронизировать, совершать ошибки.

Интерфейс же — это только шлюз. Технологический посредник, позволяющий тебе через кость черепа услышать того, кто сидит по ту сторону закрытого пульта.

Того, кто прямо сейчас координирует каждый твой шаг.

Я сложил лист вчетверо и убрал его в тетрадь — между тридцать первой и тридцать третьей страницей. Туда, где должна была быть тридцать вторая.

Мне показалось, что это правильное место.