Глава 23

Я никогда не думал, что кассовый чек способен напугать сильнее пистолета.

Пистолет хотя бы честен. Он не притворяется частью нормальной жизни.

А чек — это бумажная мелочь, которую обычно комкают и выбрасывают в первую же урну. Именно поэтому ему доверяешь. Он не умеет врать. Или, точнее, у него нет причин врать. Он просто фиксирует то, что было.

Всю ночь я перечитывал одну строчку.

Photocopying — 31 pages.

Если кассовый аппарат её напечатал, значит кто-то действительно пользовался копировальной машиной. Вопрос был только один. Кто?

Элен появилась в восемь утра, не позвонив заранее. Она уже не звонила заранее — это тоже произошло незаметно, как многое другое за последние недели. Просто в какой-то момент стало очевидно, что предупреждать не нужно.

— Мы идём туда, — сказала она, не раздеваясь.

— Куда?

— В магазин.

— Думаешь, они что-то вспомнят?

Она пожала плечами — коротко, без лишних слов.

— Люди редко помнят лица. Но иногда очень хорошо помнят странности.

На улице было сыро. Не дождь — просто тот характерный лондонский туман, который не мочит одежду, но к концу дня оказывается везде. Мы шли быстро, не разговаривая. Элен держала руки в карманах пальто — того самого, которое она носила уже четвёртый год. Я это знал, хотя никогда специально не замечал.

Канцелярский магазин встретил нас тем же запахом бумаги и дешёвого пластика. За кассой стояла вчерашняя женщина — немолодая, с аккуратно уложенными волосами, из тех, кто помнит постоянных покупателей по именам, а новых — по выражению лица.

Она сразу меня узнала.

— Доброе утро. Не понравилась тетрадь?

Я достал чек и положил его на прилавок, не зная, с чего начать.

— Можно задать странный вопрос?

Она улыбнулась — не из вежливости, а по-настоящему.

— Обычно самые странные вопросы оказываются самыми интересными.

— Здесь написано, что я делал тридцать одну копию. — Я чуть помедлил. — Но я этого не помню.

Женщина взяла чек. Долго смотрела на него — без спешки, внимательно, как смотрят на документ, который не сходится, но должен сойтись.

— Нет, — сказала она наконец.

— Простите?

— Вы не делали копии.

Она была совершенно уверена. Без тени сомнения.

— Тогда почему...

— Их делал другой мужчина.

Я почувствовал, как что-то внутри сжалось — резко, как будто кто-то выдернул воздух из комнаты.

— Какой другой?

Женщина на секунду закрыла глаза — я видел, как она честно пытается восстановить вчерашнее утро, достать его из той части памяти, куда обычные дни складываются неаккуратными стопками.

— Он вошёл буквально за минуту до вас. Помню потому, что аппарат тогда зажевал бумагу — пришлось открывать крышку, он стоял рядом. Потом вошли вы. — Она немного помолчала. — Я подумала, что вы знакомы.

— Почему?

— Потому что вы поздоровались.

Элен быстро посмотрела на меня. Я почувствовал её взгляд — боковым зрением, не поворачивая головы.

— Он ответил? — спросила она продавщицу.

Та виновато покачала головой.

— Не знаю. Кажется... нет.

— Вы помните его лицо?

Женщина долго молчала. Очень долго. Её взгляд постепенно становился всё более растерянным — не испуганным, а именно растерянным, как бывает, когда ищешь слово и чувствуешь, как оно ускользает прямо из-под руки.

— Странно...

— Что странно?

— Только что ведь помнила...

Она закрыла глаза. Потёрла виски — аккуратно, двумя пальцами, как человек, у которого давно болит голова и он уже перестал это замечать.

— Простите. Не могу. Как будто... расплылось.

Я посмотрел на Элен. Мы оба уже знали этот симптом. Не говорили о нём вслух — просто знали.

— А что он копировал? — спросил я.

Женщина неожиданно улыбнулась — легко, с облегчением человека, которому наконец задали вопрос, на который есть ответ.

— Вот это я как раз помню. Не документы. Тетрадь. Толстую, чёрную. Он копировал её почти целиком.

Кровь отхлынула от лица. Я это почувствовал физически — как будто что-то тёплое резко ушло куда-то вниз.

— Он оставил оригинал?

— Нет. Забрал и оригинал, и копии.

Мы вышли на улицу.

Туман к этому часу немного рассеялся. Лондон выглядел почти спокойным — обычное утро, обычные люди, автобус на углу, женщина с коляской у перехода. Ничего, что указывало бы на то, что прямо сейчас, прямо здесь рушится что-то важное.

Элен долго молчала. Потом сказала тихо:

— Если это был не ты...

— Это был я.

Она остановилась.

— Но не сегодняшний. — Я сам удивился тому, насколько ровно звучит мой голос. — Посмотри, что получается. Мой почерк. Мои записи. Теперь тетрадь. Человек, которого видела продавщица, не прятался. Он просто жил обычный день. Копировал свои записи. Покупал канцтовары. Здоровался с людьми. Так же, как это сделал бы я.

Элен ничего не сказала.

Потому что спорить было не с чем.

Мы уже собирались уходить, когда продавщица окликнула нас от двери.

— Простите!

Мы обернулись одновременно. Она держала в руках небольшой прозрачный пакет, протягивая его через порог — немного неловко, как человек, который не уверен, что делает правильно, но всё равно делает.

— Кажется, это осталось после него. Я убирала у аппарата, нашла под лотком.

В пакете лежал один-единственный лист. Не документ, не фотография. Обычный тестовый отпечаток — такие делают для проверки настройки копировального аппарата, потом выбрасывают, не глядя.

Почти весь лист был белым.

Только в самом нижнем углу, куда попадает край оригинала при пробной протяжке, виднелся обрезанный фрагмент текста. Три слова, и больше ничего — остальная часть фразы навсегда осталась за пределами листа.

...не доверяй памяти.

Я долго смотрел на эти три слова.

Элен стояла рядом и молчала. Где-то за углом сигналила машина. Мимо прошла пожилая пара — он нёс два пакета из супермаркета, она что-то тихо говорила, он кивал, не отвечая.

Самое страшное в этой записке было не предупреждение.

Самое страшное было то, что я не знал, кому оно адресовано. Прошлый Майкл оставил его для меня — или для себя? Это было напоминание — или признание?

Я аккуратно сложил лист и убрал его в карман.

Рядом с чеком.

10:19