Глава 17

Мы почти дошли до стеклянных павильонов станции «Вестминстер», когда в кармане моей куртки ожил телефон.

Сухой, резкий зуммер. На экране горела пустая серая строчка — «Номер скрыт». Я уже занёс палец над красной иконкой, собираясь сбросить, но Элен перехватила мою руку. Её холодные пальцы крепко сжали моё запястье, взгляд приказал:

— Ответь.

Я выдохнул и прижал трубку к уху.

— Лоусон.

Несколько секунд на том конце царила абсолютная тишина. Затем до меня донеслось тяжёлое, хриплое дыхание. И мужской голос — очень тихий, плоский, лишённый каких-либо интонаций, словно человек тратил колоссальные усилия просто на то, чтобы протолкнуть воздух сквозь связки:

— Вы всё ещё ищете Томаса Харриса?

Я замер посреди тротуара. Элен остановилась в ту же секунду. Она не могла слышать слов, доносившихся из динамика, но всё поняла по моему лицу — по тому, как мгновенно закаменели мои скулы.

— Кто говорит? — я постарался, чтобы голос звучал максимально ровно.

Пауза. Долгая, тягучая.

— Это сейчас не имеет абсолютно никакого значения, Майкл.

Он назвал меня по имени. Не «мистер Лоусон», не «сэр» — просто Майкл. Так называют людей, которых знают давно. Которых знали до того, как они сами себя забыли.

— Откуда у вас этот номер? — я сделал шаг назад, прижимаясь к кирпичной стене. — Его нет ни в одной действующей базе Сити.

На другом конце провода раздался короткий, сухой звук. Подобие усмешки. Очень усталой и горькой.

— Майкл… если бы я захотел, я мог бы позвонить вам на этот самый номер ещё пять лет назад. В тот самый день, когда вы впервые переступили порог офиса в Кенсингтоне.

У меня внутри всё стремительно покрылось инеем. Этот человек знал меня. Знал траекторию моей жизни задолго до того, как весь этот кошмар вырвался наружу. Не из базы данных — из памяти. Живой, непереписанной памяти.

— Что вам нужно?

— От вас? Ничего. Я слишком долго молчал. Слишком долго наблюдал за тем, как плавится реальность. Теперь, я думаю, моя очередь говорить.

Я перехватил телефон поудобнее, ловя взгляд Элен.

— Харрис жив? — спросил я в лоб.

Дыхание в трубке на секунду прервалось, став ещё более тяжёлым. Потом — надсадный кашель, короткий, подавленный. Тот самый кашель в брезентовый платок, о котором только что говорил управляющий. Я слышал его сегодня уже второй раз. Первый — из его уст, пересказанный чужими словами. Сейчас — напрямую, в трубке, в моём ухе.

Что-то внутри меня медленно, со скрипом начало поворачиваться.

— Да, — ответил голос наконец.

Я закрыл глаза. Последние недели мы с Элен исходили из одной аксиомы: Томас Харрис исчез, его вычистили из реестров, а значит — физически его больше нет. И вдруг вся эта выстроенная логическая цепочка рушится от одного короткого хриплого слова.

— Где он? — быстро спросил я. — Если он жив, где его искать?

Ответ пришёл без колебания:

— Не знаю.

— В каком смысле — не знаете? Вы только что сказали…

— В самом прямом, Майкл. — В голосе на секунду появилось что-то, что я не сразу смог распознать. Не усталость. Что-то более глубокое — похожее на боль человека, который привык говорить точно и теперь вынужден говорить именно так, потому что это единственное, что остаётся правдой. — Томас Харрис жив. Физически его сердце бьётся, он ходит по этим улицам. Но я больше не знаю, кто именно из тех людей, которых я встречаю каждый день в толпе, на самом деле является Харрисом.

Я почувствовал, как по позвоночнику побежал ледяной ужас. Это было за пределами понимания.

— Объясните. Что это значит?

— Не могу, — отрезал голос. — Если я объясню вам это сейчас — вы просто остановитесь. Опустите руки и перестанете искать. А искать нужно. До самого конца.

— Тогда зачем вы вообще позвонили?! — моя сдержанность треснула, я сорвался на глухой рык. — Зачем этот сеанс конспирологии?

Потянулась долгая, удушающая пауза. Было слышно, как на том конце мужчина снова тяжело закашлялся — и подавил кашель так, как подавляют что-то постыдное, что не хочется показывать. А затем произнёс фразу, которая мёртвым грузом осела в моей голове, вытеснив все остальные мысли:

— Потому что прямо сейчас вы с точностью до шага повторяете мои собственные ошибки.

Пауза. Одна секунда.

— И я не смог второй раз промолчать.

В трубке раздался короткий щелчок. Связь оборвалась.

Мы ещё минут десять неподвижно стояли под широким бетонным навесом станции метро. Дождь за нашими спинами припустил с новой силой, превращая лондонский вечер в сплошную серую стену. Потоки воды с шумом стекали по асфальту, мимо нас спешили люди, пряча лица под зонтами. Но мы с Элен оставались неподвижными элементами этого чужого пейзажа — будто у нас у двоих разом закончилась способность двигаться в том же темпе, что и всё вокруг.

Я пересказал ей весь разговор. Почти дословно, стараясь сохранить даже интонации и паузы этого хриплого, уставшего голоса. Элен слушала молча, не перебивая, лишь её пальцы ещё сильнее сжимали ремешок сумки.

Когда я закончил, она долго всматривалась в мои глаза. Потом спросила только одно:

— Что во всём этом испугало тебя сильнее всего?

Я ответил не сразу. Достал сигарету, попытался зажечь её, но зажигалка отсырела, и я просто завертел кусок табака в пальцах, потом выбросил в урну.

— Не то, что Харрис жив, — тихо сказал я. — И даже не то, что этот человек знает мой личный номер и помнит меня пятилетней давности. Меня до дрожи испугал финал. Его последняя фраза.

— «Вы повторяете мои ошибки»?

— Нет. Последняя.

Элен чуть нахмурилась.

— «Я не смог второй раз промолчать», — повторил я. — Слышишь? Второй раз. Первый раз он промолчал. Пять лет назад. Когда ещё мог что-то изменить.

Элен долго молчала, глядя на то, как капли дождя разбиваются о гранитный поребрик, разлетаясь мелкими брызгами, которые тут же исчезали, как будто их никогда и не было. А потом почти шёпотом, так, что её едва было слышно за шумом электрички, произнесла:

— Значит… до нас уже было расследование. Кто-то точно так же нашёл эту камеру. Точно так же ходил в фотолабораторию в Кэмдене. Точно так же стоял в пустом офисе на третьем этаже и смотрел на примятый квадрат ковролина.

Мы одновременно повернулись и посмотрели друг на друга. Впервые за всё время нашей гонки — не как люди, которых связала общая беда. А как те, кто вдруг с отчётливой, математической ясностью понял: мы не первопроходцы. Мы просто идём по глубоким чужим следам в густом тумане.

И самое страшное заключалось в том, что эти следы, возможно, заканчивались вовсе не где-то впереди, в точке триумфальной разгадки.

Они уже давно оборвались. Прямо там, где мы стояли.