Глава 12

Если Томас Харрис — не центральная фигура этого заговора, то почему кто-то так усердно пытался вырезать его из моей жизни? Почему чужая рука обвела его лицо красным маркером на архивном снимке?

В вагоне наземного поезда, шедшего в сторону южного Лондона, мы ели молча. Ни я, ни Элен не возвращались к последним словам старого фотографа. Женщина со звонким, сухим смехом, чьё лицо стёрлось из чужой памяти, оставив после себя лишь звуковой фантом, — эта деталь пугала своей неосязаемостью. Память свидетелей становилась слишком зыбким болотом. Что-то меняло её на ходу, прямо пока мы задавали вопросы.

А вот Харрис был осязаем. Он был из плоти и крови. Нужно было искать его частное, неофициальное прошлое — не в Сити, где реальность уже была переписана и защищена бронёй корпоративной бюрократии.

Элен открыла свою сумку и достала небольшую записную книжку в потёртом кожаном переплёте. Снова бумага. Никаких заметок в смартфоне, никаких облачных хранилищ. Только её мелкий, убористый почерк шариковой ручкой на пожелтевших страницах. Она долго листала её, шурша листами под монотонный стук колёс.

— Кажется, я всё-таки нашла его старый адрес, — сказала она, не поднимая глаз. — Пятилетней давности. До того, как он переехал в Кенсингтон. Этот дом принадлежал его семье.

Мы вышли на тихой, сонной станции в Клэпхеме. Обычный, благополучный жилой район. Двухэтажные террасы из викторианского кирпича, чистые тротуары. Поодаль на лужайке сквера с криками играли дети в школьной форме, мужчина в спортивном костюме лениво выгуливал золотистого ретривера, а курьер службы доставки, припарковав фургон прямо на перекрёстке, яростно чертыхался, пытаясь доказать что-то навигатору. Обычная, размеренная жизнь продолжала течь своим чередом. Весь этот район, вся эта бытовая, сонная нормальность — она ничего не знала о том, что происходило с нами, и именно эта её полная непричастность дарила слабую, хрупкую надежду.

Дверь нужного дома нам открыла пожилая женщина. На ней был домашний шерстяной кардиган, а из глубины прихожей пахло сушёной лавандой и мятным чаем. Дальняя родственница Харриса, присматривавшая за домом, который Томас теперь сдавал в аренду.

Она знала Томаса. Да. Он действительно жил здесь много лет, пока не пошёл в гору его бизнес.

Я невольно облегчённо улыбнулся, чувствуя, как расслабляются зажатые мышцы плеч. Наконец-то. Живой свидетель, чья память пока не дала сбоя.

И тут женщина, поправляя воротник кардигана, произнесла совершенно обыденным голосом:

— Знаете… это даже забавно. Вы уже второй человек, который расспрашивает меня о Томасе на этой неделе.

Моя улыбка мгновенно застыла. Воздух в прихожей будто сразу стал холоднее.

— Кто был первым? — Элен сделала полшага вперёд, её голос прозвучал тихо, но в нём звенел металл.

Женщина нахмурилась, глядя куда-то поверх наших голов.

— Ох, я… я не помню, — она растерянно развела руками. — Лицо совсем из головы вылетело. Знаете, в моём возрасте… Но это точно был мужчина. В тёмном пальто. Постоял у порога, поспрашивал, не оставалось ли тут каких-то старых бумаг Томаса, и ушёл.

Мы с Элен переглянулись. Тот самый серый силуэт из Кэмдена. Он не просто шёл за нами — он действовал параллельно, проверяя те же узловые точки, опережая нас на один шаг.

— Но я ему ничего не отдала, — продолжала женщина, слабо улыбнувшись. — Томас ведь просил меня сохранить одну его вещь. Сказал, что заберёт, когда будет переезжать окончательно, да так и забыл за пять лет. А я чужих людей в дом не пускаю. Вы ведь его коллеги, верно? Вы от него?

Я быстро кивнул, не давая Элен вставить ни слова:

— Да. Он просил нас забрать.

Через пару минут она вынесла из кладовой небольшую, покрытую толстым слоем серой пыли картонную коробку из-под обуви, перевязанную пожелтевшим шпагатом.

Внутри коробки не было ничего сенсационного. Никаких зашифрованных дисков, никаких документов под грифом «секретно». Обычный, трогательный мусор человеческой повседневности. Старый кашемировый шарф, пара детективных романов в мягкой обложке, несколько аудиокассет с записями старого рока, стопка пожелтевших чеков из супермаркета и счетов за электричество. Именно эта приземлённая, бытовая небрежность делала содержимое коробки абсолютно, неопровержимо настоящим. Никому не пришло бы в голову подчищать старые чеки на покупку молока.

Я аккуратно перебирал вещи, пока мои пальцы не наткнулись на самом дне на что-то твёрдое и пластиковое.

Дешёвый, одноразовый фотоаппарат Kodak в жёлто-синем пластиковом корпусе. Счётчик кадров застыл на цифре «24». Плёнка была отснята полностью. Но её никто никогда не проявлял.

Я перевернул камеру — и почувствовал шероховатость под пальцами. На сером пластике крышки батарейного отсека, чем-то острым, были небрежно выцарапаны две латинские буквы.

Мелкие, почти незаметные, если не знать, куда смотреть.

M. L.

Это были не инициалы Томаса Харриса.

Это были мои инициалы. И этот неровный, чуть скошенный влево почерк я знал слишком хорошо. Это был мой собственный почерк.

Я сам выцарапал эти буквы на этой камере.

Но я абсолютно, до полной пустоты в голове, не помнил, когда и зачем я это сделал.

На моей ладони лежала камера, которую я держал в руках пять лет назад. Которую я сам отдал Харрису на хранение — и не помнил этого. Наше прошлое с ним было прошито общей нитью задолго до того, как кто-то начал свою зачистку. Мы были в одной точке. В один и тот же день. И цена того дня была заперта внутри этого дешёвого куска пластика.

На улице Элен остановилась, держа пальто в руках. Я протянул ей камеру. Она взяла её двумя пальцами, осмотрела инициалы, провела по ним подушечкой большого пальца — как проводят по чему-то, что хочешь запомнить на ощупь.

— Ты сам ему её отдал, — сказала она. Не вопрос.

— Да, — ответил я. — Видимо, я тогда знал, что нельзя оставлять её у себя.

Мы помолчали. Мимо прошла женщина с двойной коляской, не глядя на нас. Издалека донёсся смех детей из сквера.

— Нам не нужно идти обратно к фотографу, — сказала наконец Элен, убирая камеру в свою сумку. — Пока. Если ты сам написал «не проявляй» — нужно сначала понять, почему.

Я кивнул.

Мы пошли к станции. Я нёс в кармане коробку из-под обуви со стопкой старых чеков и кашемировым шарфом, который когда-то принадлежал человеку, которого я, по всей видимости, знал лучше, чем помню.